Зря я надеялась, что меня оставят в покое до бала. Не тут-то было.

Елена Петровна, кажется, решила, что если уж невестка досталась ей неотёсанная, купеческая, безродная, то хотя бы внешне она не должна позорить семью.

И разверзся мой персональный ад на земле.

С утра меня подняли ни свет ни заря — хотя я легла далеко за полночь, увлёкшись эскизами. Меланья, сочувственно поджав губы, помогла мне одеться попроще и проводила в малую гостиную, где уже ждали. Портниха с двумя помощницами — для последней примерки бального платья. Затем цирюльник — подровнять непослушные кудри, уложить в пробный вариант причёски. Следом какая-то старуха с травами и притираниями — распаривать лицо, наносить маски, втирать что-то пахучее в кожу рук. Я терпела, стиснув зубы, потому что спорить со свекровью сейчас — значит только затянуть пытку, а я ещё надеялась, что у меня будет шанс немного порисовать сегодня.

Как бы не так…

— Кожа у вас, Анастасия Фёдоровна, хорошая, молодая, — приговаривала старуха, втирая в мои щёки что-то холодное и склизкое. — Только бледная очень. Ничего, румянцами подправим, будете как розочка.

Я хотела сказать, что розы не цветут в феврале, но промолчала. Пусть делают что хотят, лишь бы быстрее.

К обеду я была выжата как лимон. Думала, конец страданий, но после пытки продолжились, только теперь с участием самой Елены Петровны. Она лично инспектировала каждый этап: как сидит лиф, не морщит ли юбка, не выбивается ли локон из причёски, не слишком ли бледные губы, не яркие ли щёки, потому как у девушек не благородного происхождения напрочь отсутствует чувство вкуса.

— Маменька, — не выдержала я к вечеру, когда она в пятый раз заставила переколоть кружево на вороте, — я, конечно, понимаю ваше стремление к совершенству, но если мы не остановимся, я просто не доживу до этого бала.

Она поджала губы, но, видимо, и сама устала. Махнула рукой:

— Ладно. Завтра продолжим.

Завтра! У меня было ровно столько же планов, сколько и на сегодня: эскизы, краски, может быть, ещё одна картина, но всё это пришлось отложить. Потому что на следующий день всё повторилось. С той лишь разницей, что теперь мы репетировали поклоны губернатору, перед которым нельзя опозориться, правильную походку по паркету и ещё десяток мелочей, которые Елена Петровна считала жизненно необходимыми.

Я стискивала зубы и повторяла про себя как мантру: «Там будут люди. Там будут интерьеры. Там будут наряды и лица. Это материал, который может стать сюжетом новых картин», но всё равно была на взводе.

Теперь я стою перед зеркалом в своей комнате и не узнаю себя. Из отражения смотрит Настя, какой она, наверное, всегда мечтала стать. Платье глубокого синего, почти ночного оттенка, при нужном падении света отливающее сапфиром. Лиф обтягивает фигуру, как перчатка, спускаясь мысом на пышную юбку-колокол. Кружево мягко обнимает плечи, а из-под широких рукавов выглядывают белоснежные нижние рукавчики. Бальные перчатки до локтя, веер, тонкая нитка жемчуга на шее.

Лицо припудрено, на щеках — лёгкий румянец, глаза подведены так искусно, что кажутся больше и выразительнее. Непослушные кудри, которые вечно выбиваются из причёски, сегодня укрощены: их собрали на затылке в сложный узел, оставив несколько локонов у висков. В волосах — гребень с мелкими сапфирами, подходящими к платью.

Я смотрю на себя и думаю: выгнать бы всех из комнаты, достать холст и написать автопортрет. В полный рост, в этом платье, с этим выражением лица: испуганным и восторженным одновременно.

И повесить в кабинете у Градова. Пусть знает, кого упустил, мерзавец!

— Настя, ты готова? — дверь распахивается без стука. Константин лёгок на помине. — Пора еха…

Он осекается на полуслове.

Я вижу, как меняется его лицо. Привычная маска холодной вежливости быстро сменяется лёгким удивлением, будто он ожидал увидеть что-то другое. А потом… что-то вспыхивает в его серых глазах. Что-то, чего я никогда там не видела. Он смотрит на меня так, будто впервые заметил.

Я, в свою очередь, тоже забываю, с каким темпом дышала до этого. Потому что Константин Дмитриевич Градов в парадном мундире — зрелище, от которого подкашиваются ноги.

Тёмно-зелёное сукно облегает широкие плечи, золотые эполеты мерцают в свете ламп. На груди ордена и медали, названий которых я не знаю, но которые придают ему вид героя. Того офицера, каким я видела его в Настином сне: молодого, красивого, полного жизни. Белые перчатки, парадная сабля на боку, высокий воротник, подчёркивающий линию челюсти. Волосы зачёсаны назад, открывая лоб. И этот взгляд — серый, прозрачный, как вода подо льдом, — сейчас направлен на меня и только на меня.

Я прикусываю губу. В голове ни одной приличной мысли. Я бы написала ещё один его портрет.

И ещё. И ещё.

Но это уже какой-то сталкинг, Настя, честное слово.

Да уж, недалеко я ушла от прежней хозяйки этого тела. Та тоже таяла от одного взгляда Константина.

Впрочем, сложно упрекнуть, у неё был хороший вкус, не могу это не признать.

Мы стоим, замерев, и смотрим друг на друга. Воздух в комнате накаляется, наполняется чем-то невысказанным, чем-то, что пульсирует между нами, как натянутая струна.

Из транса выбивает появление Сергея.

— Ну что, мы едем? — он поднимается на носочках за спиной брата и заглядывает в комнату. — О, Настя, а ты сегодня хороша.

Я вздрагиваю, отвожу взгляд.

— Благодарю, — выдавливаю рассеянно.

— Да, — голос Константина звучит глухо, будто он только что проснулся. — Очень хороша.

Градов оглядывается, берёт с лавки приготовленную для меня шубку. Я уже вышла из оцепенения, подхожу к нему, поворачиваюсь и позволяя накинуть мех на плечи. Его пальцы чуть задерживаются, расправляя складки. В груди всё сжимается.

— Пора, — говорит он.

Внизу уже ждёт Елена Петровна в тёмно-бордовом бархатном платье с какими-то немыслимыми кружевами и бриллиантовой брошью на груди. Она окидывает меня придирчивым взглядом, но не находит к чему прикопаться, и молча направляется к выходу.

Экипаж ждёт. Садимся в него вчетвером: я рядом с Константином, напротив Сергей и Елена Петровна. Едем в гробовом молчании.

Я чувствую, как свекровь сверлит меня недовольным взглядом, но стараюсь не обращать внимания. Смотрю в окно на проплывающий мимо заснеженный город, на огни в окнах, на редких прохожих. Сердце колотится громко-громко.

Как назло, дурацкая книжка полностью выветрилась из головы.

Мне чертовски страшно облажаться. Все эти дни я зубрила этикет, тренировала поклоны, заучивала правила поведения за столом и в танце, но теория — это одно, а практика — совсем другое. Особенно когда вокруг будут десятки незнакомых людей, которые только и ждут, чтобы найти во мне изъян.

С другой стороны, я очень хочу увидеть, как всё будет устроено. Губернаторский дом, интерьеры, наряды, лица. Я надеялась протащить с собой хотя бы маленький карандаш, но Елена Петровна следила за моими сборами, как ястреб. Не вышло. Придётся полагаться только на память. Запомнить всё до мельчайших деталей, чтобы потом, ночью, перенести на бумагу.

Экипаж замедляется. Мы подъезжаем.

Губернаторский дом сияет. Все окна освещены, у парадного входа горят фонари, и от этого снег на дорожках кажется золотым. Вдоль подъездной аллеи выстроились экипажи, ожидая своей очереди. Лакеи в ливреях помогают дамам выходить, кучера перекликаются, лошади фыркают и бьют копытами.

Наш экипаж останавливается. Дверцу открывают, и Константин первым выходит наружу, подавая руку матери. Затем моя очередь. Я опираюсь на его ладонь, делаю шаг из экипажа — и тут же понимаю, что подол у юбки шире, чем я привыкла. Мысок бальной туфельки цепляется за ступеньку, и меня бросает вперёд. Константин ловит меня за локоть, не давая упасть.

— Осторожнее, — говорит он тихо.

— Спасибо, — бормочу я, чувствуя, как горят щёки.

— Не слишком грациозно, — шипит из-за спины Елена Петровна. — Я же говорила — тренироваться!

Пусть скажет спасибо, что я вообще носом снежную кашицу не пробороздила. Хотя при такой поддержке родственников — неудивительно, что прежняя Настя была вечно на нервах.

Домище, конечно, у губернатора шикарный.

Я успеваю заметить колонны, лепнину, высокие окна и парадное крыльцо, прежде чем меня буквально затягивают внутрь. Константин, держа меня под локоть, направляется к дверям с решимостью полководца, ведущего войска на штурм, едва успеваю перебирать ногами.

Внутри тепло, свет, гул голосов. Мы сдаём шубы, поправляем наряды и встаём в очередь, тянущуюся к дверям большого зала. Там, на возвышении, стоят губернатор и его супруга, встречают гостей.

Очередь длинная. Я тихонько вишу на локте мужа, стараясь не привлекать внимания, и разглядываю всё вокруг. Огромная хрустальная люстра под потолком, заливающая холл золотистым светом. Лепнина, светлые и лёгкие ткани вместо тяжёлых портеров — отличное решение. На стенах картины.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть, в какой они манере написаны, но тут Константин делает шаг вперёд, возвращая меня в реальность.

Мы продвигаемся. Где-то впереди слышны приветствия, смех, музыка. Я пытаюсь унять дрожь в пальцах.

Всё будет хорошо.

Я выучила правила. Знаю, как обращаться к губернатору и к его супруге. Не перепутаю поклон и не наступлю на шлейф. Я выучила правила…

И мой взгляд зацепляется за неё.

В нескольких шагах впереди, в очереди на приветствие, стоит Катерина Вересаева. Та девушка, что спасла меня в переулке и с которой мы потом пили чай в фотоателье и говорили о Настином отце. Она тоже замечает меня.

В глазах Катерины мелькает узнавание. Она улыбается — широко, искренне, и делает движение, будто хочет подойти.

У меня внутри всё обрывается.

Нет. Нет-нет-нет. Сейчас она поздоровается, начнёт расспрашивать, как моё состояние, вспомнит про нападение в переулке, и Константин узнает, что его жена бродила одна по городу, и не видела никакой церкви.

Рухнет вся моя легенда и та хрупкая стабильность, которую я выстроила за эти дни.

Я вцепляюсь в локоть мужа и едва сдерживаюсь, чтобы не рвануть к выходу. Катерина делает шаг в нашу сторону. Я изображаю самую неестественную, кривую улыбку на свете и качаю головой: нет, мол, не сейчас. Не подходи.

Пожалуйста, Катерина, не сейчас!