Утро начинается с того, что Меланья затягивает шнуровку чуть туже, чем обычно. Я шиплю сквозь зубы, но терплю — сама просила. Сегодня никаких опозданий, растрёпанных волос и помятого платья. Я должна выглядеть так, будто всю жизнь только и делала, что завтракала в дворянских домах.
— Довольно, — говорю я, когда корсет сжимается в талии до состояния «не вдохнуть полной грудью». — Лучше скажи, который час?
— Без четверти девять, барыня, — Меланья поправляет складку на моём плече и отступает, оценивая результат. — Не опоздаете.
Киваю. В голове прокручиваю вчерашний вечер: танец, поцелуй в уголок губ, моё паническое бегство под маской вежливости. Интересно, он заметил? Скорее всего, да. Константин Дмитриевич Градов — человек, который замечает всё. Особенно то, чего видеть не должен.
Но сегодня у меня другая задача. Сергей обещал отвести меня в училище. Мой пропуск в мир, где я снова смогу дышать. Где краски, кисти, мольберты. Где я — это я, а не непонятно кто в теле купеческой дочки с тёмным прошлым и сомнительным будущим.
Спускаюсь в столовую минута в минуту. Спина прямая, подбородок приподнят, руки сложены перед собой — точь-в-точь как в дурацкой книжке по этикету. Елена Петровна уже сидит за столом и при виде меня поджимает губы, явно разочарованная тем, что не к чему придраться.
— Доброе утро, матушка, — произношу я с лёгким поклоном, занимая своё место. — Прекрасно выглядите. Вам очень идёт это платье.
Свекровь замирает с чашкой в руке. Она явно ждала чего-то другого: неопрятного вида, растрёпанных волос, опоздания. А тут комплимент. По этикету, между прочим. Учитесь, Елена Петровна.
— Благодарю, — цедит она после паузы и возвращается к чаю.
Константин тоже здесь, но пришёл ненамного раньше меня, судя по всему. Сидит во главе стола с газетой, но я чувствую его короткий, оценивающий взгляд поверх страницы, и делаю вид, что не замечаю. Беру салфетку, раскладываю на коленях, берусь за приборы — и всё это плавными, выверенными движениями. Ни одного лишнего жеста.
Слуга наливает мне чай. Я благодарю его лёгким кивком и замечаю пустующий стул. Сергея нет, приборы не тронуты, салфетка не смята.
— Сергей Дмитриевич не присоединится к завтраку? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Спит ещё, — роняет Елена Петровна с таким видом, будто это я виновата. — Вернулся поздно, уставший. Не нужно его тревожить.
Константин за моей спиной опускает газету:
— Вернулся он рано утром, матушка. И не уставший, а в состоянии, которое я не стану описывать за столом. Я распорядился, чтобы его не будили к завтраку, но после обеда он отправится в училище. Хватит с него гуляний.
Елена Петровна открывает рот, чтобы возразить, но ловит взгляд сына и осекается. Удивительно, как быстро она сдаётся, когда Константин говорит этим тоном. Почему же со мной она воюет до последнего?
Впрочем, ответ очевиден: я для неё чужая, безродная выскочка, которую она не выбирала. А сын — это сын.
Внутри меня нарастает тревога. Сергей гулял всю ночь, значит, он сейчас не в лучшей форме. Вспомнит ли он о нашем договоре? Сможет ли отвести меня в училище? И если нет, то когда ещё выпадет такой шанс?
Я делаю глоток чая. Он горячий, почти обжигающий, но это помогает сосредоточиться. Сейчас главное — не дать повода усомниться в моём благоразумии.
Завтрак проходит в молчании, если не считать редких реплик Елены Петровны о погоде и о том, какой нынче неспокойный ветер. Я поддакиваю, где нужно, улыбаюсь, когда положено, и почти не ем — кусок в горло не лезет. Слишком много мыслей.
И взглядов от Константина. Он смотрит на меня иначе, чем вчера. Не холодно и отстранённо, а… изучающе. И это не может не беспокоить.
Когда с завтраком покончено, я собираюсь незаметно выскользнуть из-за стола и подняться к себе, но голос мужа останавливает меня раньше, чем я успеваю сделать шаг.
— Анастасия, задержись.
Замираю. Сердце пропускает удар — глупое сердце, которое помнит вчерашний танец и тёплую ладонь на талии. Я оборачиваюсь, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным.
— Да, Константин Дмитриевич?
Он поднимается из-за стола, высокий, широкоплечий, в тёмно-сером сюртуке, который подчёркивает разворот плеч. Слишком официально для завтрака, а значит, наверняка собрался идти по делам сразу после утренней трапезы с семьей. В утреннем свете его волосы кажутся почти белыми, а глаза совсем прозрачными.
— Пройдём в гостиную, — говорит он тоном, не допускающим возражений. — Нужно поговорить.
Елена Петровна смотрит на меня с плохо скрытым торжеством. Её явно радует перспектива того, что меня могут отругать. Игнорирую её взгляд и молча следую за мужем.
В гостиной прохладно, несмотря на растопленный камин. Константин закрывает дверь и жестом указывает на стул. Я сажусь, сложив руки на коленях, как учили в книжке, от которой я скоро поседею. Сердце колотится, но виду я не подаю. Пусть говорит первым.
Он не садится. Проходит к окну, останавливается спиной ко мне, смотрит на заснеженный сад.
— Я нашёл кое-что вчера, — говорит он, не оборачиваясь. — В мастерской Сергея.
Молчу, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Карандашный рисунок, — продолжает Костя. — Очень хорошо сделанный. Насколько я могу судить, работа явно не ученическая… я бы даже сказал, профессиональная.
Он оборачивается и достаёт из внутреннего кармана сюртука лист бумаги. Мой лист. Мой сад. И его фигура у ствола, которую я так неосмотрительно вписала в ночной пейзаж.
Вот чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
— Сергей говорит, что это его работа, — Константин кладёт рисунок на столик передо мной. — Но у меня есть сомнения. Посмотри внимательно. Что ты видишь?
Смотрю и вижу каждую линию, которую провела в ту ночь, когда не могла уснуть, и смотрела в окно. Тени, которые старательно растушёвывала пальцем, потому что нормальной растушёвки у меня не было.
— Нарисовано очень красиво. Сергей Дмитриевич талантлив.
— Несомненно, — кивает Константин, присаживаясь напротив меня. Его колени почти касаются моих. — Но здесь есть одна деталь, которая меня смущает.
Он наклоняется вперёд и указывает пальцем на рисунок.
— Вот этот угол. Так сад виден только из одного окна в доме. Из твоего окна.
Воздух в комнате будто становится плотнее. Я чувствую, как горят щёки, сердце начинает громко стучать в висках, но взгляда я не отвожу.
— Вы полагаете, Сергей рисовал из моей комнаты? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе звучало искреннее удивление. — Зачем бы ему это делать?
— Вот и я задаюсь этим вопросом, — Константин откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. — Либо мой брат каким-то образом оказался в спальне моей жены посреди ночи, не потревожив никого из домашних…
Он делает паузу и смотрит на меня в упор.
— … либо эту работу сделал кто-то другой. Тот, кто имел доступ к этому окну и кому не спалось той ночью. Тебе, например.
Молчу. В ушах поднимается свист. Нужно думать очень быстро.
— Вы считаете, что я нарисовала это? — поднимаю я брови, изображая лёгкое недоумение. — Константин Дмитриевич, я, конечно, говорила, что хочу учиться живописи, но это совершенно не означает, что я умею рисовать на таком уровне. Это профессиональная работа.
— Вот именно, — он кивает. — Профессиональная. И именно поэтому я хочу знать правду.
Он снова наклоняется вперёд, и теперь его лицо совсем близко. Я вижу мелкие морщинки в уголках глаз, тонкую линию губ, ту самую складку между бровями, которую вырисовывала вчера на портрете.
— Давай начистоту, Настя, — продолжает Костя тихо, почти мурлыкающе. — Ты изменилась, предлагаешь дельные идеи, говоришь вещи, которые раньше никогда бы не сказала. И теперь я нахожу этот рисунок.
Я вижу своё отражение в серебристом зеркале его глаз. Мне кажется, он видит меня насквозь — не Настю, а меня настоящую, ту, что прячется под этим чужим лицом.
— Я не знаю, что произошло с тобой в тот день, когда ты ударилась головой, — продолжает он. — Врач говорит, что такое бывает — после сильного удара человек может измениться. Но я не верю, что можно измениться настолько. Поэтому я хочу услышать правду.
Я молчу, лихорадочно соображая. Что будет, если я признаюсь?
«Да, это я нарисовала сад. Да, я умею рисовать с детства, потому что, вообще-то, я художница из двадцать первого века, а в вашу жену попала случайно».
Меня примут за сумасшедшую. Запрут в комнате. Вызовут священника, а потом и врачей. И тогда конец всему. Никакого тебе училища, красок и свободы.
Что же делать?