— Сейчас? — глаза служанки округляются. — Но барыня, одной… без провожатых…

— Я замужняя женщина, — напоминаю я. — И мы идем вдвоем. Какие могут быть вопросы?

— А Елена Петровна? А барин? — Меланья явно колеблется. — Если узнают…

— Не узнают, — перебиваю я. — Ты поможешь мне одеться, и выйдем через заднюю дверь. Скажешь, что мы по саду прогуляемся. Или придумаешь что-то еще.

Меланья смотрит на меня с ужасом и восхищением одновременно.

— Вы совсем не боитесь, барыня?

— Боюсь, — честно признаюсь я. — Но рисовать я хочу больше.

Сборы занимают четверть часа. Меланья помогает мне надеть простое темное платье без лишних украшений, теплую шаль. В кармане у меня лежит несколько монет, которые я нашла в шкатулке Насти — немного, но что есть. Беру их с собой, вдруг пригодятся.

Мы выскальзываем из дома через черный ход, минуя кухню. Свежий воздух кажется таким чистым и непривычным, что у меня даже на миг кружится голова.

— Аптека далеко? — шепотом спрашиваю я. — Мне нужна хорошая.

И прежде чем Меланья успевает ответить, в голове уже вспыхивает образ. Аптека Краузе — одна из самых крупных и считается лучшей в городе.

— На Базарной улице, барыня. Недалече.

Но оказывается, что недалече это по меркам Меланьи. Дорога ощущается долгой, я разглядываю дома, людей и вывески. Город начинает гулять, до слуха доносится песня, в воздухе чувствуется аромат выпечки и горелого масла. Лица прохожих делятся на два типа: или серьезные от загруженности проблемами, или веселые, озаренные улыбками.

На площади, наверное, уже начались гуляния, и мне даже хочется хоть краем глаза на них посмотреть, но сейчас не до этого.

Наконец, мы добираемся до аптеки, которая расположена в небольшом двухэтажном домике с крупной вывеской. Заходим, задев колокольчик над дверью, и оглядываемся.

Здесь пахнет травами и воском, все стены закрыты высокими стеллажами и шкафами, в которых стоят склянки разного рода. За массивной стойкой с гладкой столешницей сам аптекарь, видимо, Краузе. В первую очередь в глаза бросаются его пышные бакенбарды, а затем и весь остальной аптекарь — сухонький, но крепкий старик.

— Добрый вечер, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужны декстрин, карболка, глицерин и… — я заглядываю в рецепт, — киноварь. И если есть — охра, индиго, берлинскую лазурь, ультрамарин, свинцовые белила…

Аптекарь поднимает на меня глаза, и в них читается удивление.

— Для каких целей, сударыня?

— Для живописи, — отвечаю я прямо. — Мой деверь, Сергей Дмитриевич Градов, занимается в училище. Я помогаю ему с материалами.

Имя Градова производит впечатление. Аптекарь кивает.

— Пигменты, сударыня, вам лучше в красильнях брать, у Пантелея Кузьмича, например. У меня только свинцовые белила, да киноварь есть, и той немного. А остальное — пожалуйста.

Он начинает отмерять порошки, взвешивать, пересыпать в бумажные кульки. Я смотрю на его руки и чувствую, как внутри растет предвкушение.

— Вы не подскажете, где найти этого Пантелея Кузьмича?

— А вы с площади сверните к реке, там сразу увидите. Вывеска есть.

Он озвучивает сумму, а я и бровью не веду.

— Запишите на счет князя Градова, пожалуйста.

— Конечно, сударыня.

Я забираю кульки и передаю Меланье, чтобы она спрятала. Прощаюсь с аптекарем и выхожу на улицу.

— Барыня, — шепчет Меланья, когда мы выходим, — а вы уверены? Красильни-то — место не для благородных…

— Я не благородная, — усмехаюсь я. — Я купеческая дочка, забыла? Мне все можно.

Осталось, только чтобы реальность совпала с моими убеждениями. Но, по закону подлости такое вряд ли случиться. Будем придерживаться тактики ниндзя: незаметно пришёл, взял что нужно и ушёл, не влипнув в неприятности. С последним у меня часто возникают проблемы…

Красильни Пантелея Кузьмича мы находим быстро, свернув с улицы, как и сказал аптекарь. Это массивное каменное здание, из которого даже на улице тянет запахом краски и какой-то химии. Дверь открыта, внутри слышны голоса.

Я толкаю дверь и вхожу.

Внутри просторно, вдоль стен — бочки и ящики, в воздухе витает разноцветная пыль. За длинным столом сидит мужчина в фартуке, весь в разноцветных пятнах. Он поднимает голову, и его глаза — светлые, цепкие — останавливаются на мне.

— Чем обязан, сударыня?

— Мне нужны пигменты, — говорю я, стараясь не вдыхать слишком глубоко. — Охра, индиго, жженая кость. И если есть — умбра, киноварь.

Мужчина — видимо, сам Пантелей Кузьмич — оглядывает меня с ног до головы. Неторопливо поднимается, идет к бочкам.

— Охра у меня лучшая, из самого Крыма привозят. Индиго — заграничный, дорогой. Умбра есть, но не для всякого кошелька.

— Мне для начала немного, — говорю я. — Для проб.

Он кивает, начинает отмерять. Я смотрю на его руки, на то, как ловко он пересыпает порошки, и думаю, что скоро эти краски оживут под моей кистью.

— Записывать на кого?

Я делаю глубокий вдох.

— На князя Градова, Сергея Дмитриевича. Это его заказ.

Пантелей Кузьмич поднимает бровь. Кажется, он что-то слышал о Градовых или о Сергее конкретно, но молча записывает. Меланья рядом со мной замирает, боясь дышать.

— Передавайте господину Градову, — говорит красильщик, протягивая мне кульки, — что, если ему еще что понадобится, пусть сам приходит. А то через дам… неловко как-то.

Я беру кульки, не задумываясь, будто бы привычным движением кладу их в карманы.

— Передам.

Мы выходим на улицу, и я, наконец, выдыхаю. Холодный воздух обжигает легкие, но внутри тепло и радость. У меня есть краски.

— Барыня, — голос Меланьи дрожит, — а если узнают? Что мы на Сергея Дмитриевича записали? Это ж…

— Конечно узнают, — перебиваю я. — Но ведь это нормально: заказывать краски. Дешевле, чем выписывать их из-за границы в тюбиках. Константин Дмитриевич только похвалит Сергея, разве нет?

Я сжимаю в кармане кульки с пигментами и чувствую, как улыбка расползается по лицу. Теперь главное — незаметно вернуться.

Город в сумерках выглядит совсем иначе, чем днем. Окна домов светятся теплым желтым светом, где-то слышна музыка, смех. Жизнь течет своим чередом, не замечая двух женщин, спешащих по заснеженной улице.

Удача отворачивается от нас на пороге дома.

Мы уже заходим через тот же ход, которым уходили, когда из темноты выступает фигура. Высокая, широкая в плечах, с холодным блеском серых глаз.

— Анастасия, — голос Константина звучит ровно, но от этого становится только страшнее. — Вы не будете так любезны объяснить, где вы изволили гулять в столь поздний час?

Меланья замирает за моей спиной и делает шумный вздох, с шуршанием прижимая к себе кульки с покупками.

Я медленно поворачиваюсь к мужу, стараясь держать спину прямо.