Если путь прорубая отцовским мечом,

Ты солёные слёзы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал что почём, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал!

— Итак, Сухумский зоопарк. Он никогда не был таким уж шикарным зоопарком, но тем не менее у них было два белых медведя, привезенных в подарок Сухумским трудящимся от полярников северных станций. Однако у зоопарка не оказалось достаточно площади и белых медведей разместили в обычной клетке. А ведь это большие животные, им желателен большой вольер. С водопадом, с водяным рвом, где они могут купаться, если начинают изнывать от летней жары, все-таки Сухуми это вам не Арктика. — рассказывает он, вытирая голову синим полотенцем с изображением олимпийских колец и надписью «Олимпиада-80». Полотенце было любезно предоставлено Елизаветой Нарышкиной, активисткой, комсомолкой и… пока еще слишком рано судить, но из нее и правда вырастет красавица. Если по Бариновой Яне пока непонятно, она все еще подросток, худощавая и угловатая, то по Нарышкиной уже видно, что она обязательно расцветет. Если сравнивать вот так, прямо сейчас, то в Яне нет ничего особенного, более того, она сходу проиграет почти всем девочкам, кроме разве что самых младших, тех, что учатся в пятом классе. Он и узнал ее только по лицу, по ее большущим глазам, а еще — по ее движениям, характерным только для нее — как она перебирает пальцами, когда встает в нерешительности, как оглядывается по сторонам, как прикусывает губу, когда думает над ответом. Фигуры у нынешней Яны пока еще не было, одна натянутая струна.

— Бедные мишки. — вставляет Нарышкина и он — кивает ей в ответ, продолжая вытирать волосы.

— Конечно бедные. Тесная клетка, железные прутья, вмурованные в бетон, постоянная жара, духота и теснота. Ужас. Трудящиеся города увидели это и бросили клич. За несколько месяцев они собрали нужную сумму и внесли ее в фонд зоопарка. Немало добавили и нефтяники Сухуми, которые взяли белых мишек под свое шефство. — продолжает он, закончив вытираться и протянув полотенце Елизавете: — спасибо, Лиза. Если бы не ты, то я бы так сидел с мокрой головой.

— Не за что, Виктор Борисович! — звонким голосом отвечает она, глядя на него такими сверкающими от энтузиазма глазами, что ему на секунду становится неловко. Неужели она…

— Каждый ученик всегда готов помочь учителю! — продолжает она тем же звонким голосом от «Пионерской Зорьки», и он успокаивается. Нет конечно, думает он, что за глупости, они же тут слишком маленькие, пусть и восьмиклассница, пусть и столь развита физически, но им еще рано, да и идеология тут социалистическая. Наршыкина Елизавета просто зарабатывает очки для своей будущей карьеры комсорга, ну или просто — привыкла быть хорошей девочкой.

— Все равно спасибо, Лиза. Так вот… — он поднимает глаза к потолку: — о чем это я? Ах, да, медведи. Белые медведи в тесной, душной бетонной клетке с решеткой с одной стороны. Да, была собрана необходимая сумма в советских рублях и началась стройка! Чтобы не травмировать животных новым переездом было принято решение построить новый, большой, чистый и светлый вольер — прямо вокруг их прежней клетки. И какой был план! Новый вольер должен был имитировать родную природу Арктики — с перепадами высот, с водопадом и водяным рвом, в котором медведи могли плавать. И он был большим! Почти с наш стадион, примерно в половину.

— Ого! — восхищенно выдыхает кто-то на заднем ряду: — как здорово!

— Виктор Борисович! — рыжий и конопатый Володя Лермонтович тянет руку вверх и трясет ею, не дожидаясь пока его спросят — уже: — Виктор Борисович! А рыба там была⁈

— Вряд ли. Это же не аквариум. А белые медведи в воде довольно быстрые и сильные хищники, любую крупную рыбу они бы съели.

— Ууу…. Жалко. — парень осел и уставился в парту: — а вот бы сделать такое, чтобы и рыбы и тюлени и косатки! А сверху — льды и белые медведи! Чтобы как в Арктике!

— Да помолчи ты! — шипит на него Нарышкина: — что ты со своей рыбой! Видишь, рассказывают же!

— Спасибо, Лиза. Так о чем я? Ах, да… вокруг тесной бетонной клетки построили новый вольер. Проект был большой и серьезный, так что строительство заняло почти полгода… но в конце концов был закончен. Все, как и хотели — водопад, водный ров, перепады высот, искусственные возвышенности, был даже предусмотрен механизм подачи льда летом — такими большими кубами, чтобы медведи не мучались от жары. На открытие нового вольера собралась толпа горожан. Директор зоопарка и первый секретарь райисполкома города произнесли речь, играл оркестр, перерезали красную ленточку. Вы же не забыли, что вольер был выстроен вокруг старой клетки? Так что все что нужно было сделать после того, как перерезали золотыми ножницами шелковую ленту — это выдернуть стальные прутья из бетона, открыв проход в большой вольер. И вот — прутья были убраны! Все подались вперед, с нетерпением ожидая что белые медведи наконец вырвутся из тесноты клетки в большой вольер, вдоволь наныряются в холодной воде, понежатся под водопадом, развалятся на возвышенности, полижут доставленные кубы льда, но… — он сделал паузу и обвел класс глазами. Тридцать пар горящих глаз. Пожалуй, нужно наслаждаться такими моментами, пока они еще возможны, подумал он. В его мире завлечь детей такого возраста историей было практически невозможно. В сети слишком много всего увлекательного и интересного, быстро и даром. А учителя еще слушать нужно.

— … и что потом⁈ — не выдерживает рыжий Лермонтович: — они выбежали и споткнулись⁈ Упали? Или…

— Да помолчи ты! — Нарышкина отвешивает ему подзатыльник: — видишь же что рассказывают!

— Виктор Борисович! А Нарышкина дерется! — тут же ябедничает Лермонтович, потирая затылок: — сама дерется, а мне не дает!

— Медведи не вышли. — вздыхает Виктор, откидываясь на спинку стула: — они остались в тесной клетке. Знаете почему?

— Испугались оркестра и первого секретаря райисполкома? — делает предположение Лермонтович.

— В тот день было слишком жарко? — предполагают с задней парты. Виктор отмечает для себя этого парня в расстегнутой белой рубашке с короткими рукавами.

— Нет. — качает он головой: — в тесной, нагретой солнцем бетонной клетке было еще жарче. И нет, медведи не испугались оркестра и товарища Джинджолию. Соломон Оганесович вообще не пугающий, такой добрый дедушка с широкой улыбкой. Он не то что белого медведя — даже третьеклассника не напугал бы. Думаем дальше. Есть предположения? — он обводит класс взглядом. Да, думает он, такими моментами определенно стоит наслаждаться, пока они все еще возможны. Никто из ребят и девчат в этом классе не мечтает стать миллиардером, дорогой валютной проституткой или рэкетиром, чиновником или просто богатым бездельником. Пусть это смешно и пусть непрактично, пусть еще десять раз изменится, когда эти ребята и девчата встретятся с суровой реальностью взрослой жизни, но прямо сейчас никто из них не желает денег или власти. Они хотят стать героями. Летчиками-испытателями, космонавтами, врачами, учителями, пожарными и милиционерами. Не за деньги. И конечно же такие дети — не поймут что испытывают любые живые твари, когда их запрут в клетку. Они слишком свободны для этого. И если кто-то из этих молодых, юных, с горящими глазами — на самом деле понял бы чувства животного, вынужденного проводить дни за днями в тесной, душной бетонной коробки, не видя неба — это скорее был бы повод для беспокойства, нежели восхищения когнитивными способностями. Беспокойства о том, в каких условиях их воспитывают…

— … больше нет вариантов? — он еще раз обводит взглядом класса и натыкается на поднятую руку. Яна.

— Да… Баринова? — он не может себе позволить относится к ней иначе чем к остальным! Да, он знает, что она — стесняется своей фамилии, но тут принято обращаться именно по фамилии, а если он будет обращаться к ней иначе он, наоборот, привлечет ненужное внимание и к ее фамилии и к тому, что он — выделяет ее из всех остальных учеников. Так что…

— Клетка осталась у них в голове. — говорит она, вставая с места и вытянувшись в струнку у своей парты: — клетка в голове.

— Что ты такое говоришь, Барыня? — тут же поворачивается к ней рыжий Лермонтович: — клетка снаружи! Кто же будет медведю в голову железки вбивать, это ж живодерство какое-то!

— Клянусь, если ты не заткнешься, Лермонтович, я тебя пну! — не выдерживает Нарышкина: — заткнулся наконец, ну! И какая она тебе Барыня, ты чего товарищу клички придумываешь!

— Клетка осталась у них в голове. — твердо продолжает Яна, глядя Виктору прямо в глаза: — они так долго оставались в ней, что для них весь мир теперь — это тесная клетка. И… теперь я знаю ответ на вашу головоломку. — она выходит из-за парты и направляется к доске. Виктор смотрит как она подходит к доске, берет мел и наклоняет голову, разглядывая девять точек.

— Соединить четырьмя ломаными линиями не отрывая руки. — говорит она и решительно рисует ту самую стрелу. Раз, два, три, четыре…

— Но ты же за пределы квадрата вышла! — встает с места неугомонный Лермонтович, не обращая внимания на Нарышкину, которая тянет его за рукав: — и далеко вышла! Так-то каждый сможет!

— В условии задачи не было запрета на выход за пределы этих девяти точек. — кивает Виктор, глядя на стрелу, нарисованную Яной: — она права. Действительно — это верный ответ. И… да, вы заметили? Как вы сами себя ограничили этим квадратом, этими девятью точками. А ведь вы — не белые медведи, вы намного умнее. Вы — советские ученики. Но все равно вы сами себя заперли в этих девяти точках, в этом квадрате, придумав себе ограничения. В чем-то Баринова права — клетка только в вашей голове. Я не ограничивал вас квадратом из девяти точек. Если подумать — то я не ограничивал вас даже этой доской! В вашем распоряжении весь мир, а вы заперли себя в маленьком пространстве. Сами. Но теперь, когда вы поняли… когда до вас дошло что вас — не ограничивают… давайте посмотрим, сможете ли вы найти другие способы решения этой головоломки?

— Ну так теперь каждый дурак сможет! — Лермонтович встал со своего места, подошел к доске, забрал у Яны мел, стер рисунок, по новой нарисовал девять точек и соединил их по методу Яны, только на этот раз стрелка указывала вниз.

— Да, можно и так. А можно еще в две стороны. Итого четыре решения, а я говорил о двенадцати… а давайте усложним все? Как можно соединить все эти точки — тремя линиями?

— Но… — Лермонтович полез пятерней в затылок и метнул взгляд на доску: — но…

— Вижу, что вам пока еще трудно дается взлом привычного паттерна мышления. — Виктор встает из-за стола и подходит к доске. Он проходит совсем рядом с Яной и надеется, что никто не увидит, как ослабли его колени рядом с ней. Одно дело — думать, предполагать и совсем другое — видеть ее так близко.

— Спасибо. — говорит он, забирая мел у рыжего: — Лермонтович, Баринова, вы можете сесть. — он проследил как они — сели по своим местам и откашлялся: — итак. Я сейчас покажу вам как можно соединить эти девять точек тремя линиями… или даже одной. Постойте! — он нахмурил лицо так, как будто задумался о чем-то важном: — так я могу их соединить даже без всяких линий. Точкой! Хотя… могу даже без точки… потому что сегодня мы ломаем ваши установки. И… в условиях задачи не сказано что эти вот точки — не имеют материальной площади, как точки в геометрии. Значит они могут иметь свою площадь… а следовательно. — он чертит прямую линию, которая соединяет нижние три точки и уводит ее в край доски: — эта линия идет далеко и потом — возвращается… и… — он соединяет средние три точки линией и снова уводит линию в другой край доски: — и опять она уходит вдаль и где-то в районе городского исполкома и площади Ленина — возвращается обратно. — он соединяет последний ряд из трех точек и поворачивается к классу: — я соединил девять точек тремя линиями.

— Но… вы же… это же трюк! Так нечестно! — возмущается рыжий.

— Тебе же ясно сказали, в условиях задачи ничего не сказано про отсутствие площади у точки, дундук. — лениво бросает парень с задней парты в белой рубашке с короткими рукавами, его фамилию и имя Виктор не помнил.

— Итак. — Виктор кладет мел в ложбинку небольшой полочки внизу у доски: — теперь-то вы поняли? Кто сможет соединить все эти точки — одной линией? Нарышкина? Конечно Лиза, иди к доске.

— А мне не нужно к доске! — встряхивает своим аккуратным каре Елизавета: — у меня будет просто ооооочень толстая линия! Со всю доску толщиной! Так я и соединю все точки! В условиях задачи ничего не сказано про то, что нельзя линии толстой делать!

— Молодец! Браво! — хлопает он в ладоши: — Нарышкина Лиза, как всегда, красотка. Все верно. В условиях задачи про такое не сказано.

— Тогда уж и я могу все девять точек одной точкой соединить. — поднимает руку Лермонтович: — просто очень толстой точкой. На всю доску.

— И еще один молодец — Володя Лермонтович. — хлопает в ладоши Виктор: — молодец! Видите? Когда вы поняли, что вас не ограничивают ни в каких условиях — вы сразу же все поняли и придумали такие способы, до которых нипочем бы не додумались еще пять минут назад. Все верно, все правильно. А теперь — как соединить эти девять точек вовсе без точки? — все замолкают, озадаченно глядя на доску.

— Я не ожидаю, что кто-то из вас ответит на этот вопрос. — продолжает он: — это скорее задача для самых старших классов. Просто подумайте — я вас не ограничиваю ничем, только условиями задачи. «провести четыре ломаные линии через девять точек не отрывая руки». Смотрите, сперва вы поняли что я не ограничиваю вас квадратом из девяти точек. Потом — что не ограничиваю пространством доски. Затем — геометрическими законами. Потом… а нужна ли нам доска?

— А что если предположить, что все девять точек настолько малы, что фактически уже вместе? — размышляет вслух Нарышкина.

— Уже горячо. — кивает Виктор: — впрочем…

— Неевклидова геометрия. — подает голос Яна, и все оборачиваются к ней. Она демонстрирует лист бумаги. Виктор вздыхает. Вот оно, думает он, вот оно — то, из-за чего ты сожгла свою жизнь как свечку на паяльной лампе. Ты всегда была впереди, любыми средствами и способами.

— Девять точек не могут быть совместимы в пространстве только если пространство двухмерное. — объясняет она, складывая бумагу: — а в трехмерном пространстве согласно постулатам Лобачевского — можно совместить эти точки, сложив бумагу вот так… — она заканчивает складывать бумагу: — если бы не сама бумага, то мы бы совместили эти точки… хотя… — она снимает булавку с юбки и протыкает несколько слоев бумаги: — теперь все точки соединены и никакой линии или точки не потребовалось.

— Браво. — Виктор сумел взять себя в руки, сумел изобразить фальшивое восхищение и даже похлопать в ладоши: — Баринова Яна — молодец. Все верно. Совершенно верно. И… — он не успел! Юбка девушки, которая до этого момента держалась как раз на булавке — соскользнула к ее ногам! Как раз в момент, когда внимание всего класса было приковано к ней! Она замерла на месте, словно испуганный олень, когда его ловят лучом фары-искателя на браконьерской охоте!

— ИТАК! ВСЕ СМОТРИМ НА МЕНЯ! — издает он командный голос, вынуждая всех повернуться к нему. Яна — ойкает и поспешно прячется за парту, подтягивая юбку. Конечно, думает он, пока еще школьница, нельзя дать этому эпизоду отпечататься в головах у учеников, иначе у нее разовьется еще один комплекс… может быть поэтому потом она вела себя так вызывающе?

— Чему мы научились сегодня? — спрашивает он, убедившись, что все — смотрят на него: — тому, что клетка — у нас в голове. Никто не ограничивал вас, вы были ограничены лишь условиями задачи. Но зачем-то вы сами себе придумали лишние ограничения. Тем самым вы стали как белые медведи из зоопарка, которые так и не вышли из своей тесной и душной бетонной клетки в просторный вольер. Посмотрите вокруг — на мир без ограничений и границ. Вашему разуму, вашей воле — нет пределов. Люди будут ставить вокруг вас барьеры, границы, рамки, даже заботы с колючей проволокой. Физически вы порой будете вынуждены следовать этим границам и рамкам, а особенно заборам с колючей проволокой. Но запомните — у вашего разума нет границ. Даже если ваше тело заперто в душной бетонной клетке — ваш разум достоин свободы. Не запирайте свой разум. Всем все ясно? — он обводит всех взглядом, удостоверившись что Яна — наконец застегнула свою юбку.

— Еще раз приношу благодарность всем участникам. Нарышкиной Лизе, Володе Лермонтовичу и конечно же Бариновой Яне, которая пожертвовала своей булавкой во имя просвещения всего класса. Надеюсь, вы это оцените. — подводит итог Виктор. Совсем не упомянуть инцидент нельзя, будут думать, что это что-то постыдное. А упомянуть вот так — как само собой разумеющееся, с оттенком благодарности за жертву — значит заранее направить паттерн истории в кулуарах. Девочка Яна ради вас даже булавку с юбки сняла, чтобы у вас в бестолковках что-то да появилось. Понятно, что не у всех такая позиция будет, все-таки она новенькая, да еще и девочка. Будут дразнить. Но я свою позицию показал, а это значит, что дразнить будут не все. Та же Нарышкина и ее компания — скорее признают ее за свою, а это многого стоит.

— Виктор Борисович! — тянет руку неугомонный рыжий: — а что с медведями случилось?

— С медведями? — вздыхает он: — они понемногу стали выходить из своей тесной клетки. Медведи — не люди. Только люди могут жить в своих клетках вечно…