… Под бурные аплодисменты концертного зала «Россия» Оля Вардашева заканчивала свой коронный номер — «Гусарская баллада» и под козырек, в сопровождении двадцати танцовщиц-гусаров, бодро маршировала в сторону кулис.

— Ваш выход! — раздался колокольчиком откуда-то издалека женский голос.

Гога был готов. Он медленно открыл отяжелевшие, будто налитые свинцом веки. Как сквозь туман увидел тусклое мерцание звезд над Городом Ангелов, не способных соперничать с огнями мегаполиса. Было три часа ночи. Еще теплый, не успевший остыть после жаркого дня асфальт и высокая температура с ознобом не давали ощутить прохладу ночи. Гога не понимал, где он находится и как здесь оказался. Почему лежит на тротуаре?

Постепенно сознание стало возвращаться. Он вспомнил, что проснулся от до боли распирающего мочевого пузыря. Согнувшись, как старик, он засеменил через внутренний дворик в сторону туалета, находящегося в главном доме, в двадцати метрах от крохотной комнатушки, которую он снимал у старой породистой немки. Та после войны вышла замуж за американского доктора, который несколько лет тому назад умер, оставив ей огромный дом в Вествуде, престижном районе Лос-Анджелеса. Возвращаясь из туалета, Гога решил идти по улице. Хотел подышать свежим ночным воздухом. Не успев сделать пару шагов, он пошатнулся, в глазах потемнело.

Как долго он здесь лежит, Гога не имел представления. Но продолжал лежать с неподвижным взглядом, с ужасом осознавая, как низко пал — в прямом и переносном смысле. «Дааа… Здорово… — вяло подумал Гога. — Вернее, совсем не здорово… Один день ты обожаемый всеми певец… А на другой, лежишь вот так… и совсем никем не обожаемый». Мысли потянулись одна за другой, как закованные в кандалы узники. «Сколько я уже в Америке? — пытался вспомнить Гога. — Лет пять? Шесть? И ничего. Ни-че-го. Даже на йоту не сумел подняться, оторваться от этого жуткого земного притяжения. Оно здесь кажется сильнее, чем в любой другой точке планеты. Как будто приковало к земле. Грош тебе цена, Георгий Борисович. Лежишь здесь один на один со своей трепещущей как воробей душой, готовой улететь куда-то и раствориться в бесконечном пространстве, откуда она пришла. Никому ты здесь не нужен. Никому. Ты просто лежащая на асфальте плоть. Мешок телесного мусора. Выброшенный посреди самой большой свалки мира, самой продвинутой цивилизации на свете». Гога наконец с трудом поднялся и поплелся, покачиваясь, в сторону своей крошечной, метр тридцать на два с половиной, обители с небольшой кроватью и тумбочкой, низким скошенным потолком, о который он непременно стукался головой, когда ложился спать. Он рухнул на постель и уставился в стену. Вдруг его стало колотить от животного страха. Страха, который он доселе еще не испытывал. Его трясло и лихорадило. Он весь вспотел, обуреваемый иррациональным ужасом и паникой. Он заорал. Но его голос был таким тихим и сиплым, что никто не услышал. Даже он сам. Попытался еще раз. Но не смог и замолк. На носу был его день рождения. Они с Роуз решили расстаться. Но он попросил отложить это на день позже.

— Давай проведем прощальный день рождения вместе.

Она побоялась. Сказала, что не выдержит и у них все начнется сначала. Денег не было. Работы и друзей тоже. Даже медицинской страховки нет! Обратиться посреди ночи не к кому. «Не вызывать же скорую, — подумал Гога. — Устраивать шумиху — неудобно».

С Роуз Гога познакомился в ресторане «Миша», который держал сын эмигранта из Армении, переехавшего в Америку перед Второй мировой войной. Выходцы из Союза, наряду с американцами, любящими экзотику, часто посещали этот ресторан. Наташа Медведева, перед тем как покорить сердце Лимонова, начинала свою карьеру здесь, как и другие певцы, впоследствии ставшие звездами российской эстрады.

У Роуз были черные, гладко зачесанные, туго затянутые на затылке волосы. Ровный нос, небольшой рот с белоснежными зубами, сиявшими как жемчуг, когда она улыбалась. Дорогая одежда темно-синих тонов и необыкновенно красивые глаза, которые мерцали, как черный сапфир, когда она смотрела на него. Беседа в основном вертелась вокруг Гоги. Ее интересовало, как люди решались покинуть Союз. Какими были их первые шаги в Америке? Кто им здесь помогал на первых порах? Потом она вдруг перевела разговор на себя и неожиданно рассказала свою очень необычную историю, случившуюся несколько лет назад. Это была история о наркотиках. Как она чуть не погибла. И как ее спасла новая вера.

Роуз была из очень богатой еврейской семьи и, как покажет жизнь, появилась в Гогиной судьбе не случайно. После того, как отчим подарил ей часть бизнеса по металлолому, она быстро разбогатела — благодаря невероятной хватке, интуиции и нюху на деньги. Всегда безукоризненно одетая, с невероятным вкусом, она разъезжала на шикарном «Роллс-Ройсе», где на табличках вместо номеров была надпись «Hi On God» — «Опьяненная Богом». Ее мать и отчим были из Восточной Европы. Мать Роуз в молодости была невероятной красавицей, что было заметно даже в очень преклонном возрасте. Она провела несколько лет в концентрационном лагере. Как она сама говорила: «Осталась жива лишь потому, что имела прямую линию с Богом».

По ее рассказу, как-то эсэсовец приставил автомат к ее голове, когда она стояла перед ним на коленях, и уже готов был нажать на курок.

— Мне ничего не оставалось, как в очередной раз «поднять трубку и набрать Господа».

В последнюю секунду эсэсовец передумал.

— И таких случаев было много. Как видите, до сих пор жива! — рассмеялась женщина.

Сводный брат Роуз играл первую скрипку в бизнесе отца, что раздражало самолюбивую Роуз. Эта ревность или, может быть, даже зависть, приводила к скандалам в доме. Роуз упрекала отчима в несправедливости. В том, что он ее не любит, во всяком случае не так, как сына. При всем богатстве и благополучии комплекс падчерицы не оставлял Роуз. Видимо, от избытка денег, а также при помощи первого мужа, от которого у нее была дочь, Роуз подсела на кокаин, скатываясь все ниже и ниже. Ни любовь родителей, ни доктора — ничего не помогало, покуда она, наконец, не докатилась до самого дна. Родители были в отчаянии. У Роуз была подруга со школьной скамьи. Та являлась приверженицей христианского течения «Born Again» — «Рожденные заново», очень популярного в Америке. Узнав о состоянии подруги, она посетила Роуз и в подарок принесла Библию. Роуз лежала, не в силах подняться. Увидев подругу, она разрыдалась. Присев на постель, подруга взяла ее за руку, закрыла глаза и попросила повторять за ней молитву. Она провела с Роуз остаток дня и, уходя, сказала:

— Завтра я обязательно вернусь.

Подруга появлялась каждый день и куда-то увозила Роуз. Так продолжалось некоторое время. Что оказалось совершенно невероятным, — через несколько месяцев Роуз полностью избавилась от наркотиков и приняла христианство, шокировав всех вокруг и особенно своих бедных родителей. Для них, верующих евреев, неизвестно, что было страшнее — наркотики или новый Бог. Им ничего не оставалось, как смириться и нести свой нелегкий крест. Роуз настолько углубилась в новообретенную веру — не было недели, когда она не посещала молебны и не проходило дня, чтобы кому-нибудь не рассказала о чуде, произошедшем с ней. Предприимчивая Роуз включила в рекламную кампанию новой веры даже свой «Роллс-Ройс». Так появилась надпись «Hi On God». Буря в ней хоть и улеглась, но не утихла. Она по-прежнему обожала быть в центре внимания. Ничто не доставляло ей столько удовольствия и радости, как промчаться по автостраде (фривею) на своем «Роллс-Ройсе», включить на всю катушку хит группы Devo «Whip It», поравняться с колонной дальнобойщиков, открыть окно и выкрикнуть:

— Hi boyzz!!! (Привет, ребята!).

Затем сорвать бюстгальтер, обнажив белоснежные груди, потрясти ими как колокольчиками, разразиться искристым, как шампанское, хохотом, нажать на газ и умчаться под свист, выкрики и рев сигналов.

Гога и Роуз стали встречаться. Как и следовало ожидать, она таскала его на молебны. Они проходили в спортивных или концертных залах, наполненных сотнями людей. Здесь пели всем залом, размахивая поднятыми руками, реагировали на слова пастора возгласами и аплодисментами. Все это было странным. Но по завершении службы Гога всегда ощущал прилив сил и облегчение на душе. Атмосфера искренней теплоты и радости всегда присутствовала здесь. Но Гогу не переставал мучить очевидный мезальянс. Он ездит на старом «Бьюйке» 1968 года рождения. Она — на новеньком «Роллс-Ройсе». Он живет в какой-то лачуге. Она — в шикарном особняке. Он безработный. Она владелица бизнеса. Получалось, единственное, что он мог предложить ей — свою смазливую внешность. Она это видела, но не понимала, как сглаживать углы. Старалась предлагать то, что в ее понимании было самым главным. Материальные блага. Дорогие подарки. Поездки за границу. Это удручало Гогу еще больше. От подарков он отказывался. От поездки в Париж тоже. Правда, он съездил с ней в Сан-Франциско, где они жили в самой шикарной гостинице на Ноб-Хилле. Там Гога заставил ее вернуть в магазин дорогие часы «Лонжин», которые она ему купила, чтобы помириться после очередной ссоры. Предложение работать в ее бизнесе он все же принял и вскоре стал неплохо разбираться в новом деле. «Лучше так, чем на халяву, — успокаивал себя Гога. — И бизнесу научусь».

После нескольких месяцев он согласился переселиться к ней в особняк с бассейном внутри, где под водой играла музыка. Восьмилетняя Лиз, дочь Роуз, вскоре привязалась к нему. Его полюбили и родители Роуз. Но Гога и Роуз все равно оставались людьми из разных миров. Она — очень практичная. Обожала успех и деньги. Для нее они были показателем всего. Как ни парадоксально, но эти «нехристианские» качества никак не отражались на ее преданности новой вере. Гога же никак не мог найти себя в этом бушующем и еще незнакомом мире. Она не могла понять, что его мучает. Чего не хватает? Ведь поднять настроение можно, просто купив дорогую вещь. А проблему всегда можно решить деньгами. Пропасть увеличивалась. Оба это чувствовали. Видели это и ее родители. Разлад тревожил и ее маленькую дочурку, которую Гога уже полюбил. Пристраиваться к чужому он не научился. А достигнуть своего никак не получалось.

«Не мое это», — думал Гога.

Становилось все очевиднее, что эти два мира соединить невозможно, как ни старайся. Деловой ум и творческая натура в одном теле — редкий дар. Чтобы его приобрести, Гоге придется пройти длинный и мучительный путь.

Приближался Новый год. Роуз предложила поехать в Нью-Йорк к ее родственникам. Провести Новый год в Big Apple (в Большом Яблоке) это особое, ни с чем не сравнимое событие, но Гога уже знал, что не поедет. Она отправилась с дочкой. Гога остался один в пустом доме, на душе было тяжело и грустно. Он загрузил свои манатки в ретро «Бьюик», попрощался с домом, непонятно зачем бросил монетку в голубую воду бассейна и с растерзанными чувствами уехал.

В Нью-Йорке Роуз встретила кузена, которого не видела много лет. Тот оказался бухгалтером — как раз чего ей не хватало в бизнесе, чтобы не выносить цифры из дома и держать их поближе к сердцу. Кузен был на несколько лет моложе. Здоровенный, высокий и красивый, как молодой конь. Она привезла его в Лос-Анджелес, где они вскоре поженились. Родители Роуз любили Гогу и привыкли к нему, но вздохнули с облегчением. «Хоть и кузен, но зато еврей!» На прощание Роуз подарила Гоге Библию в дорогом кожаном переплете, которую она заказала для него, с его именем на обложке, выписанным золотом. Гога станет возить ее с собой, но заглядывать будет редко. Зерно, посеянное в его душе еврейской девушкой, даст свои плоды.

Прошло несколько лет. Гога случайно встретил Роуз с супругом в том же ресторане, где он с ней познакомился. В его жизни многое изменилось. Она, как всегда, выглядела роскошно, только была более спокойной. Было видно, она довольна жизнью и по-женски счастлива. Увидев его, Роуз слегка смутилась и покраснела, что было так не присуще ей. Посмотрела на него с каким-то удивлением и, как показалось Гоге, даже со скрытой гордостью. Возможно, подумала: «Он не сдался! Он преуспел! Даже в Голливуде востребован!»

— Мы тебя видели в фильме и по телевидению! — с неким восхищением сказала Роуз и посмотрела сияющим взглядом на своего супруга. — Это мой супруг Эли. Познакомься.

— Очень приятно, — вежливо ответил Гога и пожал Эли руку. — Как вы? Как дочурка?

— Ох! Хорошо. Лиз всем рассказывает, что знает тебя! — засмеялась Роуз. — Заканчивает школу. Ей уже скоро семнадцать. Представляешь! А папа вот умер. Мне его ужасно не хватает.

Они еще постояли, поговорили немного. Когда расставались, Гога с Роуз обнялись. И во время этих объятий какая-то грусть, перемешанная с теплотой, пробежала по его сердцу.

* * *

Сколько он пролежал на тротуаре, Гога не помнил. С тех пор как он доплелся до своей лачуги и рухнул на постель, жар только поднимался. Озноб и животный страх усиливались. В отчаянии Гога стал молиться! Именно так, как его когда-то учила Роуз. От всего сердца! И если кто-то молился сейчас от всего сердца, то это был он, Гога! Прошло несколько минут. Паника стала утихать, животный страх отступил. Постепенно Гога совсем успокоился. Вскоре он крепко заснул и почему-то вспомнил Москву и лето 1967 года.