Зина находилась в постоянной тревоге. При одной только мысли, что ее чадо может постигнуть такая же участь, сердце замирало от страха. Гога знал блазмовских давно. Все жили по соседству. Они его не трогали — чересчур мал. Иногда он останавливался поболтать с ними для «поддержания отношений». Основным занятием шпаны было стрельнуть у прохожих деньги на «винчик». Или просто набить кому-нибудь морду. «Винчик» — бутылка красного вина с громким названием «Портвейн Солнечный». Стоила 1 рубль 7 копеек. Его можно было пить, а при желании — красить забор. Так сказать, пойло широкого спектра применения. Эта бурда была очень популярна среди алкашей, безденежного народа и шпаны. Распив в подворотне первую бутылку, хулиганье возвращалось на улицу на новые заработки. После каждой выпитой они становились все дурнее и опаснее. Глаза делались мутными, в них появлялся злобный блеск.

Но закон все туже стягивал петлю. Оказаться в руках легашей с каждым днем становилось опаснее. Однако «мафия всегда на шаг впереди». Одному из пацанов пришла идея: почему бы на улицу вместо них не поставить салагу? С него взятки гладки — малолетка ведь! А у них железное алиби. Мол, ни к кому не приставали, денег не просили. Просто увидели, как маленького обижают, вот и подскочили помочь. Сосед все-таки. И маму его знаем.

Отказаться от предложения было не по-мужски, да и небезопасно. Гога даже состриг свои длинные ресницы после того, как мама сказала «из них можно сделать метлу». Теперь он выглядел более «сурово». Зина убивалась, что ляпнула такую глупость, но было поздно — образ «воина» уже не исправить.

Задача стояла простая: стрельнуть на винчик. Чтобы расположить публику, раздобыли где-то пиджак в клетку размера на три больше, сварганили из галстука бабочку, а уж кепка-хулиганка, синие шортики и коричневые чулки выше колен у него и у самого имелись. Получился эдакий внучок Остапа Бендера. Ну как такому откажешь?! Другая задача состояла в том, чтобы спровоцировать туповатых на какую-нибудь глупость: чтобы толкнули, обругали матом или еще как-то обидели «малого братишку».

Набравшись смелости, Гога выходил на «сцену». Первыми клиентками обычно были девчонки лет по двенадцать. У них он пользовался неизменным успехом. Они хихикали и шарили в карманах своих белых фартуков. Но это обычно была мелочевка. Потом следовали молодые дамы. Одни снисходительно улыбались. Другие, как и девчонки, хихикали. Третьи хохотали. Но никто не отпускал с пустыми руками. Некоторые испуганно смотрели и, ускорив шаг, могли и в милицию зайти. От таких он и сам уматывал. Мужиков на всякий случай Гога обходил стороной. Но самыми желанными клиентами были латыши. Обычно они появлялись небольшими группами. Их наглое ржание слышалось издалека. Гога сигналил своим. Эта ценная клиентура могла принести сразу на две-три бутылки, что равнялось целому дню работы. Занятие было рискованное, но Гога готов был терпеть насилие ради общего дела. Да и выбора, в общем-то, не было. Приблизившись и увидев его, хамье обычно таращило глаза и ржало, тыча в его сторону пальцами. Начало положено! Рыбки клюнули! Тушеваться было некогда. Руки в карманах, Гога смело подходил и окидывал бакланов небрежным взглядом. Затем нагло требовал с каждого по десять копеек за право прохода. Болваны торопели настолько, что застывали с вытянутыми рожами и отвисшими челюстями, как заколдованные. Это был опасный момент! Чары обычно действовали всего несколько секунд. Гога прищуривался в ожидании размашистого удара по затылку. Очухавшись, латыши переглядывались и, задыхаясь от ярости, хватали его за грудки, произнося те самые слова, пронизанные глубоким смыслом от длительных размышлений о жизни и смерти:

— Да ты че, косел! Тебе что, шит натоээло!

От физического уничтожения спасал лишь чрезмерно маленький рост и необычный, сбивающий с толку, наряд. Волна агрессии переходила в толчки, пинки и матерщину. Кепка улетала в воздух. Момент настал. На сцене появлялась «группа спасения» — местное МЧС. Расхлябанно покачиваясь, из темной подворотни вываливались «блазмовские». Они медленно, как стая акул, окружали похолодевших от страха бедолаг. Гога поднимал свою кепку, отряхивал ее и трясущимися руками напяливал обратно.

— Ну, а чо это таакое, пацаны? Вы это видели? — обращался скрипучий голос к своим корешам. — Ну, что, латышня, маленьких вам обижать не западло? Да еще и матом ругаетесь. Вас что, так в школе учили? Некрасиво…

Остальные пронизывали «обездоленных», уже трясущихся, как промокшие котята, мрачными, затуманенными портвейном взглядами.

— И че будем делать? — подхватывал другой.

— Ну, я не знааю, — следовал многозначительный ответ. — Пусть попрыгают. Послушаем, сколько у них там зазвенит. Может, и на откупные наберется.

Бежать было бесполезно. Молодцы, как зайчики, начинали дружно прыгать, зная, что от звона в карманах теперь зависит их дальнейшая судьба. Гога с презрением наблюдал за картиной. Если урожай был хорошим, давали убежать, ограничившись пинками под зад и освистанием. Если нет… То не повезло. Латыши понимали — без «по морде» не обойтись, а то и хуже, поэтому сразу вопили:

— Токо нэ с ногаами, да! Токо нэ с ногаами!

Братва потом хвалила Гогу — мол, молодец. Похлопывала по спине. Поздравляла молодого артиста. В награду давали хлебнуть из горла винчик, что он с удовольствием делал, взяв бутылку в еще трясущуюся руку. Но вскоре милиция заинтересовалась молодым артистом. Зину вызвали.

— Еще раз подобное узнаем… Собирай манатки, мамаша, и суши сухари. И для таких место найдется. Для нас никто не мал. Всем, как говорится, «добро пожаловать».

Именно такие слова Зина больше всего боялась услышать. В ушах сразу зазвенели голоса «доброжелательных» соседей:

— Нууу, по этому давно уже тюрьма плачет!

Зина была в отчаянии, не знала, что делать. Тут вдобавок случился еще один казус.