Лазарь! иди вон.
И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его, пусть идет.
«Чудо воскрешения Лазаря» (Евангелие от Иоанна глава 11, стихи 1-45)
Лазарь. Вот кем был Леон.
Умершим. В тот миг, когда горячая кровь упала алыми каплями на лицо, Леон осознал, что мертв. Шестнадцатилетний ребенок наблюдал, как отец, а потом и мать были жестоко убиты и съедены.
Зараженный – бывший добродушный сосед Стивен – оторвал от любимой мамочки изуродованную морду. Между его зубов застряли куски плоти, по подбородку стекала бурая жижа. Стивен двинулся на мальчика.
Ужаленный страхом, Леон попятился назад. Час назад его мама обеспокоенно сжимала его в объятиях под звуки сирен, отец уверял, что все будет хорошо и они справятся, а потом дверь распахнулась. Сейчас же Леон понимал – он умрет. В эту минуту или через час. А может, через год? Но только он вправе решать, когда.
Ребенок, чье детство вырвали зубами, вмиг повзрослел.
Через года Леон будет смеяться, вспоминая последние минуты его прежней семьи. Растягивая губы, видя очередное кровавое месиво, Леон будет видеть глаза его матери и слышать в голове ее тихий, надрывный шепот: «Беги, беги, беги… УБЕЙ! УБЕЙ!» С каждым убийством «беги» трансформировалось в «убей».
Леон будет расти настоящим хищником, будет искать самые действенные методы расправы, будет идеальным оружием в чужих руках. Он будет отрицать, что его волнует собственная смерть, будет насмехаться ей в лицо.
Лишь бы только никто не заметил, никто не знал, в какой ад он попадал ночами.
Каждый раз оставаясь в одиночестве, Леон будет видеть разводы крови на потолке, как его игрушки, которые мама оставляла на память, будут навечно испачканы алым. Вспоминать, как ему было страшно.
Позже многое изменится в его жизни. Но сейчас…
Леон схватил с кухонной тумбы нож.
Первое убийство Леона вышло грязным и постыдным. Он несколько раз поскользнулся на красной луже, нож выпадал из потных ладоней, а когда он замахнулся, лезвие ударило мимо. Но Леон не мог остановиться. Ему нужно жить. Поэтому с третьей попытки ему удалось вогнать нож в висок. Тварь обмякла. Леон остался стоять на коленях. И тогда его вырвало.
Через некоторое время дрожащее тело решило реагировать. Первое, что он точно осознал – его родители мертвы. Их больше не будет, и он остался один. Слезы истеричной волной смывали бордовые разводы. Второе, ему нужна помощь. Один он не выживет, а умирать, когда ощутил своими руками смерть, не хотелось.
Поэтому Леон побежал.
Он бежал сквозь улицы, через потоки кровавых рек, через крики и ревы. Его тащили за одежду, пытались укусить, несколько дней он спал в канаве, страшась от каждого звука. Голод выворачивал желудок наизнанку. Один раз он хотел поймать крысу, но та, обезумев, стала набрасываться на него. После этого он сумел отыскать небольшой киоск. Леон забивал желудок до отвала, пока его не поймали мародеры.
Тогда Леон по-настоящему узнал, что такое физическая боль. Кулаки сыпались градом, его вновь рвало – едой, а потом кровью. Леона пинали ногами, снова кулаками. Давали легкую передышку и продолжали. Он не знал, в чем была их конечная цель. Сломать? Обратить?
Но тогда он осознал еще одну вещь.
Сила приходит через страдания.
Два месяца назад он ходил в школу, мама целовала его в щеку, папа смотрел с ним футбол, а сейчас Леон под покровом ночи полз по бетонному полу, сдирая кожу, лишь бы добраться до бочки с костром. Уже несколько дней он расслаблял узлы на веревках.
Сопя, он повернулся спиной к бочке, вытянул руки над языками пламени и позволил им опалять кожу, а вместе с ней и веревки. Ему хотелось кричать, хотелось отбежать прочь, но Леон терпел. Когда с руками было покончено, он снял узлы с ног.
Долго смотрел на спящих.
И наконец, силясь, опрокинул бочку на близлежащего.
Под ревущие крики и стенания, под скрежет приближающихся зараженных, Леон бежал дальше.
Ему понадобилась неделя, чтобы добраться до госпиталя.
Творился настоящий хаос. Военные уничтожали очаги, пытались вывезти выживших, но их толпами забивали зараженные. Уродливые твари выселяли людей со скоростью света.
Леон полз по развалинам некогда красивых улиц, прятался в канализации, надеясь выжить. Сталкивался с людьми, что стали хуже зараженных. Он видел обращенных детей, безумно боясь стать одним из них.
Его пропустили на посту, где уже стояли вооруженные люди. Строго окинув взглядом, осмотрев на наличие укусов, мальчишку втащили в холл и там же бросили. Именно в этот момент Леон решил, что бог помиловал его. Ведь его пустили, а могли прогнать прочь, еще хуже – убить.
Через каких-то пару лет Леон будет идти по этому коридору, и от каждого шага люди будут испуганно жаться по углам. Они будут бояться, что маска с черепом повернется в их сторону. Леон станет негласным жнецом, отправляющим на смерть.
Сейчас же искалеченный, изголодавшийся, побитый ребенок, мечтающий о конце, лежал на холодном полу. Его вновь пинали и кричали, но у него просто не было сил встать. Он уже не плакал, просто смотрел в потолок. И вдруг гул утих. Что заставило клокочущую толпу замолчать? Он с усилием поднял голову. И увидел ее.
Родители Леона не были истинно верующими и не приучали сына к заветам. Мальчик жил в собственном мире, безразличный к вере. Но именно тогда, когда ее взгляд нашел его, Леон по-настоящему уверовал.
Она стояла в белой форме, местами испачканной красными разводами. На лице маска. Волосы белыми лентами перекинуты через плечо. Свет падал на ее фигуру, высвечивая силуэт. Но самое завораживающее – глаза. Прозрачные, словно небо, они выделялись на красных лопнувших капиллярах белка. Эти неземные глаза смотрели прямо на него. Ворвались в душу, вырывая все с корнем, переворошили каждый угол, вытаскивали мрачное на поверхность.
Все молча смотрели, как она приближалась к Леону короткими рваными шагами. Видели, как изнеможенный ребенок неосознанно потянул к ней руки. Наблюдали, как она садится к нему и прижимает к себе.
Две души в убогом, изуродованном мире. Две души, тонущие в общем горе безумия. Они сразу осознали, что принадлежат друг другу.
Один – потерял себя прошлого, но нашел себя нового.
Вторая – имела все и останется ни с чем.
Леон никогда не мог понять, чем заслужил спасение. Почему она выбрала его? Видела ли в нем утраченную душу? Или, может быть, шанс на искупление?
Спустя множество лет он задаст ей этот вопрос, сидя в темной лаборатории, где тускло мерцала подсветка. Она будет пополнять записи, а Леон, как и всегда, вглядываться в ее профиль, изучая каждый миллиметр, который, итак, знал наизусть. В его мыслях всегда существовал алтарь поклонения, которому требовалась икона. Поэтому Леон смотрел всегда.
– Ты могла пройти мимо тогда, – лениво бросил он.
Ничего не выдавало внутренний трепет в душе восемнадцатилетнего мужчины.
– Могла.
– Но не прошла. – Он наклонился чуть ближе. – Почему?
Елена мазнула по нему взглядом.
– Ты был напуган и потерян. А я была зла и одинока.
Она немного помолчала, а потом добавила:
– Мне понравились твои глаза. Я увидела в них себя.
Леон лишь усмехнулся, а в душе ликовал. Никого, кроме Елены, с того самого дня Леон не будет способен видеть. Уже в первый день встречи он изменился.
Елена переодела его, накормила, а потом отвела на задворки больницы, где все еще, в общей гниющей куче, лежало тело ее отца. Возможно, она хотела показать, что понимала, насколько это больно – терять любимых. Возможно, хотела ухватить в свои зачатки безумия кого-то еще. А может быть, все сплеталось в одно.
Ее фигурка была крошечной, Леон уже был выше нее. Но она источала столько злобы, столько решительности, что мальчик робел. Потерянный ребенок увидел в ней свой оплот. Руку, протянутую самим господом, чтобы он мог нести свою миссию. Защищать. Оберегать. Следовать.
В этот день Лазарь стал воскресшим.