Петр Михайлович Протопопов после беседы с начальником сыскной находился в состоянии, которое можно без преувеличения назвать религиозным экстазом. После тяжких и длительных размышлений он сидел в своем кабинете, и вдруг у него случилось видение. Сначала с левой стороны что-то заклубилось, завертелось, и из возникшего хаоса, точно из-под земли, вырос шеф жандармов полковник Трауэршван. Слегка дрожащий и чуть-чуть просвечивающийся. Он стоял, укоризненно смотрел на губернатора и хрустел пальцами. Затем подобное случилось с правой стороны – там возник фон Шпинне, начальник сыскной полиции. Но появился он, спустившись откуда-то сверху. Фома Фомич также колебался и просвечивался, но смотрел на его превосходительство доброжелательно, с уважением.

Протопопов решил, чтобы не попасть в неловкое положение, – вдруг секретарь войдет и увидит напуганного начальника – встал из-за стола, прошелся к двери и запер ее на ключ. Вернулся за стол и снова сел.

Первым заговорил шеф жандармов, у него был обычный голос, такой же, как и у настоящего Трауэршвана. Он подошел к губернатору почти вплотную и наклонился к самому уху. Петр Михайлович почувствовал такой запах, словно кто-то зажег, а потом погасил шведскую спичку.

– Вы что же, ваше превосходительство, верите этому, – он мотнул в сторону начальника сыскной, – проходимцу?

Это возмутило губернатора, он вспылил:

– Но позвольте, Александр Генрихович, кто вам позволил называть уважаемого человека проходимцем? Это недопустимо!

– А кто он, по-вашему? – тут же спросил шеф жандармов. – Вы же ничего о нем не знаете.

Замечание было справедливым, но губернатор не сдавался:

– Но я, господин жандармский полковник, ничего не знаю и о вас!

– А зачем вам что-то знать, достаточно моей должности, – он вздернул подбородок. – Меня же на нее назначили.

– Но то же можно сказать и о начальнике сыскной полиции! – возражал губернатор.

Надо заметить, что Фома Фомич никак не реагировал на эту беседу, он стоял, молчал и улыбался, можно было даже решить, что ему все равно.

– А кто его назначил, кто? Возможно, это все чудовищный подлог, возможно, это все только видимость, возможно, нет никакого фон Шпинне и он вам только кажется.

Начальник сыскной продолжал хранить молчание, он лишь начал едва заметно кивать. Что бы это могло значить?

– Но вы тоже можете мне казаться! – спорил губернатор. – Вы же тоже можете быть видимостью!

– Нет, я – другое, – повысил голос Трауэршван. – Я настоящий, вот, возьмите меня за руку, возьмите, возьмите. Ну же! – он протянул чуть прозрачную руку к Петру Михайловичу. – Вы что же, боитесь?

– Нет, я не боюсь, – резко ответил губернатор и попытался взять шефа жандармов за рукав, а пальцы ухватили только пустоту.

Трауэршван громко рассмеялся:

– Ну, вот видите, я настоящий!

После этого исчезли и шеф жандармов и начальник сыскной полиции, который так и не сказал ни одного слова.

Губернатор понял, что проснулся. Он почувствовал страх и дрожь во всем теле. С ним подобного никогда не случалось.

Губернатор встал из-за стола и пошел к двери, он ведь помнил, как запирал ее на ключ. Но, подойдя, увидел, что ключа в замочной скважине нет, коснулся пальцем ключевины, отвел ее в сторону и отпустил, она качнулась раз, другой и замерла в нижнем положении. Он выглянул в приемную; секретаря не было на месте, по всей видимости, куда-то отлучился. Хорошо.

Петр Михайлович вернулся за стол.

Весь его опыт общения с начальником сыскной указывал на то, что Фома Фомич прав, что нужно делать так, как он говорит. Но Протопопов просто не мог признать, что шеф жандармов, опора губернской власти, способен на поступки, которые иначе как преступлениями не назовешь. Он начинал сомневаться в словах фон Шпинне. Нет, он не думал, что начальник сыскной ему врет либо намеренно вводит в заблуждение, чтобы каким-то образом опорочить Трауэршвана, нет. Он склонялся к тому, что, возможно, Фома Фомич ошибается, возможно, его самого запутали… Хотя запутать такого, как барон…

Время шло, и нужно было встать на чью-то сторону. Губернатор не без внутренней борьбы выбрал фон Шпинне. Рассудив так: а что он, собственно, теряет, если даже то, что ему поведал барон, окажется всего лишь его выдумкой? Это ничего не изменит в жизни самого губернатора, пусть он и потеряет веру в непогрешимость начальника сыскной.

Однако, забегая вперед, скажем, что все произошло именно так, как сказал Фома Фомич. Губернатор потом почему-то заслугу удачного разрешения этой непростой ситуации припишет себе. Он считал, что все разрешилось так удачно, потому что он, губернатор, поверил начальнику сыскной, а не полковнику Трауэршвану. Стало быть, вся заслуга целиком и полностью принадлежит ему.

Итак, нападение произошло в тот час, когда губернатор возвращался с молебна из церкви Архангела Михаила. Экипаж его только выехал из церковного двора и свернул на дорогу вдоль рощицы. Уже было темно, но агенты сыскной полиции, которые прятались за толстыми деревьями, хорошо видели человека, приближающегося со стороны церковного кладбища. Они вели его от самого дома, это был переодетый в гражданское платье полковник Трауэршван.

К церкви он шел уверенной походкой, но, войдя на кладбище, остановился, посмотрел по сторонам и присел на небольшую скамеечку, какие обычно ставят возле могилок. Может быть, полковник решил собраться с мыслями, все еще раз продумать, а может быть, его начали одолевать сомнения, стоит ли вообще впутываться в эту авантюру, может быть, синица в руке, должность шефа жандармов в губернском городе, лучше, чем журавль в небе? Или, может, вообще он, будучи человеком опытным и осторожным, почувствовал, что за ним следят?

Неизвестно, о чем думал Александр Генрихович, но после непродолжительного отдыха он направился к рощице, было хорошо видно, как он вынул из кармана пиджака что-то издали напоминающее револьвер.

Агенты сыскной были предупреждены и проинструктированы не предпринимать никаких действий, пока жандармский полковник не произведет выстрел. Это было крайне опасно, потому как никто не знал и до конца не понимал, в кого намерен выстрелить Трауэршван. По всему выходило, что стрелять в губернатора ему ну никак не выгодно, а с другой стороны, да мало ли что может прийти в голову человеку, который решается на подобные действия? И все-таки начальник сыскной настоял на своем.

Губернатор был об этом предупрежден, потому и не взял с собой на молебен жену, от греха подальше. Начальник сыскной вообще предлагал заменить Петра Михайловича кем-нибудь, но тот наотрез отказался.

– Нет уж, Фома Фомич, что будет, то будет! Я просто надеюсь, что ваши люди в случае чего смогут меня прикрыть…

Но если говорить правду, губернатор вел себя так смело, потому что до конца не верил, что шеф жандармов решится на подобное.

Для его превосходительства выстрел прозвучал так неожиданно, так несвоевременно и в такой опасной близости, что губернатор пожалел о своей браваде. Лучше было посадить в экипаж кого-то другого! Ну, мы всегда сильны задним числом. Кучер с козел громко закричал что-то неразборчиво-матерное, карета качнулась и опрокинулась на бок, хорошо, что у дороги имелся земляной вал и не позволил ей перевернуться. Губернатора кинуло на левую дверцу, он больно ударился плечом. Со стороны рощи послышались крики, какая-то возня, резкие и возмущенные восклицания. Протопопов узнал среди них голос шефа жандармов. Тот кричал что-то оскорбительное, негодовал, требовал его отпустить.

«Значит, все правда!» – мелькнуло в голове его превосходительства.

Александр Генрихович был готов ко всему, кроме, разумеется, того, что произошло. Он не заметил никакой слежки, он был уверен, что все его подготовительные действия проходили в глубочайшем секрете, ведь о них никто не знал.

После выстрела, который и для него самого оказался слишком громким, после того как рухнула пристяжная – Трауэршван попал ей как раз в шею, – откуда-то из темноты появились люди, они выскочили внезапно и беззвучно, схватили его, положили на землю. Шеф жандармов пытался возмущенно кричать, он брыкался и норовил вырваться, но рук было много, они оказались сильнее, чем он мог себе представить. Ему бы догадаться и выкинуть револьвер, но он счел, что этого ни в коем случае делать нельзя, что оружие поможет ему защититься.

Это было большой ошибкой.

Кто-то схватил его за руку, в которой он держал револьвер, и словно прессом прижал ее к земле. Все проходило при полном молчании нападавших, Александр Генрихович слышал только тяжелое и хриплое дыхание людей, которые навалились на него гурьбой. Да еще кричал и матерился, судя по всему, кучер, хрипела издыхающая лошадь.

«Черт возьми! – думал полковник. – Кто все эти люди, откуда они взялись?»

Было слышно, как кто-то возился возле опрокинутой кареты, открывал дверцу и помогал губернатору выбраться из нее.

А затем все встало на свои места.

– Ваше превосходительство, вы в порядке? – раздался скрипучий, а теперь еще и пугающий голос начальника сыскной.

«Так вот что это значит! – мысленно прокричал шеф жандармов. – Откуда он, этот проклятый фон Шпинне, узнал? Кто ему сказал? Как такое вообще могло случиться?»

– Да, все хорошо, – из темноты донесся голос губернатора. – Только вот ушибся…

– Как сильно, может быть, позвать доктора? – спрашивал Фома Фомич.

– Да не стоит, думаю, все не так страшно, как представляется поначалу. Но где он, вы задержали его?

– Да, Петр Михайлович, желаете взглянуть?

– Разумеется, – сказал губернатор.

– Сейчас вы его увидите, – проговорил фон Шпинне и попросил у кого-то зажженный фонарь.

Когда начальник сыскной и Протопопов оказались там, где несколько агентов удерживали лежащего на траве человека, и осветили его фигуру, губернатор тихо сказал:

– Пусть повернет голову, я хочу взглянуть ему в глаза!

Этих слов было достаточно, чтобы две жилистых руки развернули голову лежащего в сторону его превосходительства. Шефа жандармов трудно было узнать: лицо мокрое от уже выпавшей росы, к измятой щеке прилипли кусочки грязи и несколько зеленых травинок, глаза зажмурены от бьющего в лицо света фонаря, бравые усы потеряли молодецкую форму и концы их беспомощно свисали.

Трудно было его узнать, но все же это был Трауэршван.