Начальник сыскной был немало удивлен, а Кочкин так и вовсе прошел вперед и, развернувшись, встал рядом со столом. Оба они уставились на прачку, как на что-то диковинное. Она даже смутилась от этого парного взгляда, на нее ведь так никогда раньше не смотрели.

– Что ты нам еще не рассказала? – спросил без нажима, но с любопытным блеском в глазах полковник.

Такое в его сыскной практике случалось, но не часто, когда ты, можно сказать, ничего не ждешь от свидетеля, надеешься, но не ждешь, и вдруг происходит чудо, свидетель начинает говорить и сообщает то, что переворачивает все дело с ног на голову.

– В доме вдовы живет еще один новый человек… – Прачка замолчала, вильнула глазами. – Но я не знаю, кто это.

– Ты его раньше никогда не видела? – тихо, будто бы собирался поймать птицу, спросил начальник сыскной и осторожно подался вперед.

– Никогда!

– Да ты не спеши, подумай, может быть, все-таки видела?

– Нет, нет! – затрясла, задергала головой прачка. – Не видала я такого никогда. Мне так кажется, что он вообще не нашенский, не татаярский.

– Почему ты так решила?

– Потому и решила, что никогда не видала его раньше, а у нас-то город не ахти какой большой.

– Описать его сможешь?

– Да его и видала всего ничего – вышел он из-за угла, а там я стою, он сразу же и спрятался. Высокий, степенный, не какой-то там, сразу видно – человек серьезный. Правда, от людей прячется, стало быть, что-то у него на душе нечисто.

– Может быть, он оттого прятался, что шуры-муры у него со вдовой? – спросил Кочкин. – Не хотел, чтобы ты про них знала?

Прачка повела плечами, и, судя по ее недоуменному выражению лица, можно было предположить, что она про это не думала, о чем тут же и сказала:

– Да какие шуры-муры! Хотите сказать, полицмейстерша еще мужа не похоронила, а уже мужика себе завела? Нет, это вряд ли… – Однако в глазах прачки искрилось сомнение. – Про Марфу Ивановну – так, если вы не знали, полицмейстершу зовут – поговаривали кумушки разные, что она, дескать, того, – прачка поиграла пальцами, точно прошлась по клавишам гармошки, – но все эти разговоры от зависти. Порой так бывает, что женщина блюдет себя в чистоте и непорочности, а про нее все одно слухи кто-то распускает…

Капитолина говорила слова в пользу вдовы, но глаза прятала в прищуре, в чем-то сомневалась. Начальник сыскной решил эту тему не развивать, потому что, кроме слухов, они ничего не узнают, а их сейчас интересовали факты.

– А где именно этот неместный живет, в доме?

– Вот этого, прошу прощения, я сказать не могу. Тут ведь дело щепетильное, что-нибудь сболтнешь, а оно не так, и, получается, наговоришь на человека невиноватого.

– В чем невиноватого? – тут же поинтересовался полковник.

– Как в чем? В том, что у них со вдовой это самое… – Она несколько раз свела ладони вместе.

– Так, – фон Шпинне встал со своего места. – Ты, Капитолина, посиди пока тут, а нам с господином Кочкиным нужно отлучиться. Не волнуйся, мы скоро будем…

– Но ведь вы же обещались меня отпустить! – чуть приподнялась на своем табурете прачка.

– Обещали – значит выпустим, но чуть позже, пока посиди.

Фома Фомич и Кочкин вышли из допросной камеры. Начальник сыскной увлек Меркурия подальше от плотно закрытой двери. Мало ли, может, у прачки слух как у собаки.

– Нам ее отпускать нельзя, – сказал вполголоса фон Шпинне.

– Почему? – спросил чиновник особых поручений, хотя и знал причину.

– Потому что только выйдет от нас – сразу же и побежит предупреждать. А потом ищи-свищи их всех. Пусть у нас посидит, пока мы будем разбираться и со вдовой, и с кучером, и, главное, с этим неизвестным мужчиной…

– А вдруг не побежит?

– Мы не можем рисковать. Итак, я – наверх, а ты определи ее куда-нибудь…

– Что ей сказать?

– Да наплети чего-нибудь, как ты умеешь, а потом поднимись ко мне в кабинет, составим план дальнейших действий.

Стоило Кочкину войти в кабинет Фомы Фомича, тот тут же поинтересовался:

– Как там наша гостья, не бузит ли?

– Да хотела было, но я ее уговорил потерпеть.

– Надеюсь, вежливо уговорил? – Начальник сыскной пристально посмотрел на своего помощника, но в глазах блеснул глумливый огонек.

– А я по-другому и не умею, – заявил Меркурий. – Вот хочется порой быть грубым, невоспитанным, но ничего не выходит. Тужусь, пыжусь, но все зазря.

– Ну и хорошо! – сказал фон Шпинне и указал рукой на диван, правда, это было лишнее, чиновник особых поручений не нуждался в этом приглашении, он даже не обратил внимания на жест начальника.

– Как вы, Фома Фомич, думаете, что за человек живет в доме вдовы?

– Прачка тебе что-то еще сказала? – пытливо глянул на Кочкина полковник. Что-то в голосе помощника показалось барону странным, какая-то хорошо скрытая уверенность.

– Ничего не сказала, – отвел глаза Меркурий. – А что она могла сказать?

– Да кто знает, кто знает, – пробормотал фон Шпинне. – От этой прачки, как я понял, можно чего угодно ожидать. Может быть, пока ты ее в камеру определял, она и вспомнила чего. Подумала, что, если скажет тебе еще что-то, ты ее отпустишь. Небось, просила, умоляла, а ты ей даже пообещал, ведь так было?

– Не понимаю, о чем это вы. Меня сейчас другое занимает: кто этот человек, как вам кажется? – Чиновник особых поручений перевел разговор на другую тему и тем самым подтвердил подозрения начальника сыскной о том, что прачка сказала ему еще что-то. Полковник не стал допытываться, только задумался на несколько минут, прохаживаясь у окна, будто любуясь улицей. Затем начальник сыскной сел за стол и сказал:

– Думаю, что этот человек… – снова замолчал. – Есть у меня предположение… Скорее всего, это пропавший карусельный электромеханик, как его там? Напомни…

– Суматохин, – проворчал Меркурий. – Суматохин Пал Андреевич…

– Вот! Скорее всего, это он, но ты ведь уже знаешь, прачка тебе сказала…

– Да как она мне это могла сказать, ведь она никогда его не видела! – стал энергично возражать Кочкин.

– Друг мой, ты поспешил, перебил меня, не дослушал. Она не говорила тебе ни имени, ни фамилии, она, я так думаю, вспомнила про смешную рубашку, в которую незнакомец был одет, может быть даже, она знает, что эта смешная рубашка называется тельняшка. Ну а ты, как только услыхал про тельняшку, сразу же и догадался. Так было или я ошибаюсь? – спросил с невинным выражением лица фон Шпинне.

– Нет, вы не ошибаетесь, – угрюмо проворчал чиновник особых поручений. – Но как вы догадались?

– Да у тебя все на лице написано, – сказал начальник сыскной и провел у себя перед глазами рукой. – Не можешь ты еще пожар, который внутри полыхает, скрывать! Глаза выдают, жесты, мимика…

– Неужели так просто можно понять, что человек знает? – удивился Меркурий.

– Нет, понять нельзя, но можно догадаться. Смотришь на человека и видишь, что еще несколько минут назад он вел себя иначе, по-другому двигался, взгляд его был иной, блеска не было в глазах, движения были более плавные, расслабленные, а теперь стали резкие, взволнованные. Вот глядя на все это, начинаешь задавать себе вопросы: а что случилось, а что произошло, почему такие перемены? Слышал, небось, такое выражение: «Что сияешь, как золотой червонец?»

– Слышал, конечно! Да вы сами же мне так и говорили.

– Вроде слова привычные, даже избитые, но в них большой смысл. Чтобы скрыть что-то важное, нужно большое умение. Ты вот не смог. Но это дело наживное, со временем научишься.

– А как вы поняли, о ком идет речь?

– Так ты сам мне и сказал!

– Когда?

– Когда вопрос задал. Как ты сказал? «Что за человек живет в доме вдовы?» И я, когда стоял у окна, я же не просто так там стоял, я смотрел на твое отражение, как ты не можешь удержаться и тихо радуешься, когда тебя не видят. Ну тут-то я и прикинул одно к другому. По твоему вопросу я понял, что ты уже догадался, кто это, но как? Скорее всего, прачка что-то тебе сказала, что-то вспомнила. Что? Вот тут мне на ум и пришла «смешная рубашка».

– И все равно мне непонятно, как вы поняли, что это может быть электромеханик?

– Да тут все просто, – вяло взмахнул рукой фон Шпинне. – В коляске, которая заехала за Суматохиным, вместе с ним сидели трое. И еще кучер – уже четверо. Полицмейстера убили. Осталось трое. Прачка нам рассказала, что бывший кучер живет в доме вдовы, она же упомянула незнакомца. Кто бы это мог быть? Ведь вдова уже поселила у себя кучера. Вот и получается, что это, скорее всего, пропавший электромеханик.

– Да, Фома Фомич, вот уже в который раз хочу вас удивить, а ничего не выходит.

– Отчего же не выходит, – возразил начальник сыскной. – Ты меня часто удивляешь, вот и сейчас удивил, я просто не показываю виду.

– И чем же я вас удивил, когда вы все знали наперед? – стал допытываться Кочкин.

– Да ничего я не знал наперед и только что объяснил тебе это, а ты меня, наверное, не слушал. Я догадался, что речь идет об электромеханике только благодаря тебе.

Кочкин несколько воспрянул духом, взбодрился.

– И как мы теперь поступим? Что будем предпринимать?

– Думаю, сделать нужно так…

И начальник сыскной по пунктам изложил план.

Кочкин поступил бы прямолинейно, без хитростей. Взял бы в помощь агентов сыскной и заявился к дому вдовы. Полицейские бы все окружили, чтобы даже муха не пролетела, зашли бы в дом и всех, кто там был, задержали. План простой, но, как казалось чиновнику особых поручений, безотказный. Он считал, что если долго рассусоливать, то можно всех упустить.

Но Фома Фомич считал иначе.

Полковник предлагал скрытно пробраться во двор вдовы, в дом ни в коем случае не заходить, а направиться прямо в сторожку, где, по словам прачки, жил бывший кучер, тихо, чтобы ни пикнул, схватить его и доставить в сыскную полицию. А уж здесь, в подвале, разговорить его. Если вдова держит кучера при себе, значит, он что-то знает.

– Вы думаете, вдова и Суматохин – любовники и это они полицмейстера порешили? – спросил Меркурий.

– Все может быть, – тихо проговорил фон Шпинне. – По крайней мере, поведение их говорит именно об этом. Но забегать вперед не будем, все может оказаться совсем не так, как мы тут напридумываем.

Если говорить правду, то у начальника сыскной был еще один план действий, но, чтобы его осуществить, нужна была еще одна беседа с губернатором.