Когда губернатор вошел в кабинет начальника сыскной, ни Фома Фомич, ни Кочкин сразу его не узнали.

– Это кто такой? Это что еще за шутки? – громко спросил фон Шпинне и строго посмотрел на дежурного. Дежурный виновато пожал плечами, мол, я здесь ни при чем. Кочкин, готовый к любой неожиданности, вскочил с дивана и сделал несколько шагов в сторону вошедшего.

Тот сдвинул свой картуз на затылок.

– Что, Фома Фомич, не признали? – сказал громко и заливисто рассмеялся.

– Ваше превосходительство? – вглядываясь в лицо гостя, с сомнением проговорил начальник сыскной.

– Собственной персоной! – кивнул тот. – А вы, вижу, не ожидали такого, да? Обвел я вас вокруг пальца, тоже, знаете ли, умеем… Не лаптем щи хлебаем.

Надо заметить, что когда губернатор подъехал к сыскной, настроение было так себе, но, войдя в кабинет начальника сыскной и увидев, как на него отреагировали и сам фон Шпинне, и его помощник, несколько воспрянул духом.

Фон Шпинне, в свою очередь, был озадачен таким появлением губернатора, это переодевание насторожило его. Он спрашивал себя: «А зачем понадобилось это преображение? Просто подурачиться или есть здесь какой-то смысл?» Нет, «подурачиться» он сразу же отметал, не тот человек Протопопов, чтобы впадать в детство. Однако гадать и предполагать начальник сыскной не стал.

– Хочу поговорить с вами, Фома Фомич, наедине, если это возможно, – сказал Протопопов и без приглашения уселся на ситцевый диванчик.

Полковник кивнул и жестом отослал дежурного, а Кочкину сказал следующее:

– Будь где-нибудь поблизости, можешь понадобиться.

Когда за ними закрылась дверь, Фома Фомич сел за свой стол, отложил в сторону бумаги, поправил их, чтобы лежали ровно, и перевел взгляд на губернатора, который все еще продолжал пребывать в хорошем расположении духа.

– Должен вам сказать, ваше превосходительство, вы меня удивили, никогда бы не подумал, что вы можете так перевоплотиться. Если бы я встретил вас в таком виде на улице, то нипочем бы не узнал.

Начальник сыскной говорил это вполне искренне, однако понимал, что измениться Протопопову помогло не особое дарование к перевоплощениям, а тот факт, что полковник никогда не видел его в гражданском платье.

– Вы, наверное, теряетесь в догадках, почему я явился к вам в таком виде? – лукаво глядя на фон Шпинне, спросил его превосходительство.

– Да, теряюсь, – кивнул начальник сыскной; ему не хотелось возражать, да и не было в этом никакого смысла.

– Дело вот в чем, – губернатор снял картуз, положил его рядом с собой на диван, а сам пересел на стоящий возле стола стул. – Вы же знаете, следователь Сверчков, – фамилию Анисима Федоровича его превосходительство произнес с таким выражением лица, будто само это упоминание причиняло ему боль, – выдвинул версию, что полицмейстера убили из-за золотых зубов. Да, вы в курсе. Так вот, признаюсь вам честно, я тоже, грешным делом, в эту версию верил. Она объясняла пропажу головы, и потом, очень не хотелось соглашаться с шефом жандармов насчет политического убийства. Меня коробило от одной только мысли, что у нас здесь, в тихом, беззлобном городе, завелись какие-то революционеры, я не хотел даже думать об этом. Скорее всего, поэтому и совершил одну большую ошибку… – Губернатор замолчал, выжидательно глядя на фон Шпинне. Он, и это было понятно по взгляду, ждал вопроса от полковника, и, чтобы не разочаровывать, Фома Фомич его задал:

– Какую ошибку вы совершили? Я надеюсь, вы можете мне об этом рассказать?

– Конечно, могу, ведь именно за этим я сюда и пришел. – Губернатор сделал паузу, собрался с духом и продолжил: – Думаю, что непростительную, мне это все аукнется, надеюсь, что не громко, а там кто это ведает…

– Ваше превосходительство, – начальник сыскной был предупредителен, но настойчив. – Не будем с вами толочь воду в ступе, что случилось?

Губернатор тяжело, как и следовало в подобной ситуации, вздохнул и принялся рассказывать:

– Сверчков пришел ко мне буквально на днях и доложил, что золотые протезы найдены, что их опознали, опознал зубной врач полицмейстера, это меня, надо сказать, убедило. Да и не мое это дело – проверять…

– Соглашусь с вами, – кивнул начальник сыскной.

– Так вот, потом следователь – он, кстати, мне протезы показывал – рассказал, что вышел на след тех, кто сдал зубы в ломбард, а значит, со дня на день они будут пойманы. И если это не они убили Свища, то наверняка знают кто.

Начальник сыскной слушал молча, вопросов не задавал. Он наконец понял, зачем губернатору понадобилось это переодевание: Протопопов не хочет, чтобы кто-то знал, что он приходил в сыскную полицию. Это, конечно, все наивно, кому знать положено, тот и так знает. А его превосходительство тем временем продолжал:

– Ну, я – и меня можно понять – обрадовался этим новостям, потому как министерство уже теребит, интересуется, как идет расследование, вот я и не удержался… – Губернатор уронил голову, посидел несколько мгновений так, потом поднял ее и, глядя в глаза фон Шпинне, проговорил: – Доложил туда, – ткнул пальцем в потолок, – что убийство, можно сказать, раскрыто, что вышли на след злодеев и через день-другой они будут пойманы. Не успел я отправить, так сказать, реляцию, а тут, – он вздохнул, – нашлась отрезанная голова полицмейстера. Зубы все на месте, никто их не вырывал, в ломбард не сдавал. Вот такая, Фома Фомич, неприятность. Я с себя вину не снимаю, признаю, поторопился, с вами вот не поговорил, не посоветовался… А теперь даже не знаю, что делать. Выгляжу в глазах начальства полным дураком. Оправдываться, говорить, что меня, дескать, обманули, я не хочу, да это и не поможет. Что делать, не знаю, в голове полный сумбур и хаос, вот к вам пришел, может быть, вы мне что-нибудь присоветуете, подскажете. Может быть, можно будет как-то из этого непростого положения выкрутиться? – Петр Михайлович с надеждой заглянул в глаза начальника сыскной. Он с дико бьющимся сердцем ожидал, что скажет полковник. Так преступник в суде ожидает приговора.

– А вы когда отправили письмо? – спросил Фома Фомич.

– Да вот на днях, нужно будет глянуть по записям у секретаря.

– Вы отправили обычной почтой?

– Да.

– Почему обычной?

– Даже не знаю, были какие-то сомнения, неуверенность, что ли, словом, что-то придержало меня воспользоваться фельдъегерской службой.

– Если это так, то, думаю, вам можно помочь, – проговорил с уверенностью в голосе начальник сыскной.

– Да? – не сказал, воскликнул губернатор. – Но почему вы в этом уверены?

– Я знаю, как работает наша почта, и предполагаю, что ваше письмо еще в Татаяре. Ведь, как я понял, то было простое письмо, без всяких пометок «Срочно!», да?

– Да! – кивнул Протопопов.

– Такие письма отправляют не сразу, копят. Некоторые доставляют из уездов и даже волостей, а для этого нужно время.

– И что же нам делать? – почти плаксиво, но с надеждой в голосе поинтересовался губернатор.

– Поехать к почтмейстеру, объяснить ему все, изъять письмо и уничтожить.

– Вы мой спаситель! – тихо проговорил губернатор.

– Не торопитесь называть меня спасителем, – бросил начальник сыскной. – Мы еще не нашли и не изъяли письмо, а вдруг я ошибся и его уже отправили?

Уже было воспрявший духом Протопопов снова скис.

– И как быть? – плаксиво поинтересовался губернатор.

Фома Фомич нажал кнопку электрического звонка и велел дежурному позвать Кочкина. Когда тот явился, полковник кратко, по-армейски, поставил перед ним задачу.

– Как оно выглядит, это письмо? – спросил чиновник особых поручений.

Полковник переправил вопрос своего помощника губернатору. Тот все объяснил.

– Думаю, что почтмейстеру нужно будет написать пару строк вашей рукой и поставить вашу подпись, – сказал фон Шпинне. Пододвинул губернатору листок бумаги и чернильницу с ручкой. – Это ускорит дело.

– А что писать? – спросил Протопопов, проявляя какую-то просто чудовищную несообразительность.

– Напишите, что податель сего должен отыскать ваше письмо и изъять его, если оно, конечно, еще не отправлено.

Кочкин все сделал безукоризненно, съездил на почту, предъявил там записку губернатора, отыскал письмо и изъял его. Надо заметить, что если бы губернатор замешкался с визитом в сыскную или отложил бы этот визит, скажем, на завтра, то его доклад ушел бы в столицу, потому что вся губернская корреспонденция была собрана и почтовая карета готовилась выехать к послеобеденному поезду.

Словом, все сложилось как нельзя лучше. Губернатор, получив письмо, радостно его сжег и после какое-то время пребывал эйфории.

А покидал его превосходительство сыскную полицию, уже колеблясь между двумя чувствами. С одной стороны, радость, что к нему вернулась возможность дышать полной грудью, а вот с другой стороны… С другой стороны, губернатор испытывал какую-то противную, щемящую сердце тревогу. Недовольство собой. Ему казалось – а ведь все было так просто! Поехать к почтмейстеру и даже без каких-либо объяснений забрать свое письмо. Почему же он сам до этого не додумался? Это что же получается, начальник сыскной полиции умнее его? Да нет, если бы это было так, то фон Шпинне был бы губернатором, а он, Петр Михайлович Протопопов, начальником сыскной. Подобные мысли успокаивали, подавляли тревогу, но полностью от нее не освобождали.

Губернатор продолжал в мыслях хвалить себя. «Все-таки это я хорошо придумал – переодеться и под видом простого обывателя явиться в сыскную, очень хорошо!» Петр Михайлович не мог себе объяснить пользу от этого переодевания, но настойчиво убеждал себя в том, что она есть. Хотя бы даже в том, что он теперь знает, как, если случится, проводить ревизии…