1

Школьница Забира, проснувшись после сладкого сна на мягкой и уютной постели, еще потягиваясь и нежась, ждала, когда войдет к ней мама и, как обычно, напустив на себя строгость, скажет:

– Вставай, вставай, доченька! Папа уже одет и ждет нас на завтрак. Скоро и машина за вами приедет, вставай!

И вот Забира, уже умытая, с косами, заплетенными заботливыми и ласковыми руками мамы, одетая в школьную форму, идет в столовую, подбегает к отцу, читающему в кресле свежий номер «Казахстанской правды». По заведенной традиции он складывает газету, убирает в сторону, обнимает Забиру, нюхает ее волосы, чмокает в макушку:

– Сен менің бақытымсың, шуағымсың…[1] – умиленно мурлычет он, прижимая к себе худенькую и стройную дочку.

Затем улыбчивая и добрая домработница Амина – Амма, как с детства ее называла Забира, – после легкого завтрака разольет всем душистый чай, и в конце отец, сложив лодочкой ладони, произнесет:

– Дастархан берекелі болсын, Аллаға шүкір![2] – и проведет сложенными ладонями по лицу.

Стуча каблуками, отец – твердо и чеканно, Забира – ритмичной дробью, спускаются по парадному подъезду министерского дома вниз, где уже их ждет служебный ГАЗ-А. И вот они едут по осенней Алма-Ате мимо новостроек с бесконечными колоннами, портиками, так полюбившимися городским архитекторам в эти тридцатые годы. Папин служебный автомобиль по дороге в правительственный квартал делает небольшой крюк, чтобы завезти Забиру в школу.

Озорно улыбаясь, Забира время от времени отрывает взгляд от привычных городских пейзажей и посматривает на отца – всегда сосредоточенного, спокойного и серьезного. Заметив устремленные на него смешливые бусинки глаз дочери, он сразу преображается – глаза мгновенно теплеют, начинают искриться, губы растягиваются в улыбке, и его большая и сильная ладонь нежно сжимает ее плечо. И тогда ей кажется, что тепло его рук передается ей, ее окутывает уверенность, спокойствие и безмерная любовь отца. Высокий, широкий в плечах, статный, с благородными и красивыми чертами. И особый шик ему придавали пышные, почти буденновские усы.

Министерская машина тормозит у школы. Папа, не ленясь, выходит, помогает выйти дочери, ласково обнимает ее, поправляет шапочку, воротничок пальто, целует в щечку. Мимо пробегают суетливые и шумные школьники, Забира с гордостью оглядывается – мол, смотрите, это мой отец!

Дальше уроки, к которым Забира всегда готова. Без особых усилий она на отлично осваивала все школьные предметы, с восторгом участвовала во всех мероприятиях, конкурсах и концертах. Хорошо пела, поэтому иногда солировала в школьном хоре. Ей нравились современные песни – бравурные, прославляющие советскую власть и их детство.

Сегодня после уроков одноклассники репетируют монтаж из стихов и песен – к концерту, посвященному дню рождения комсомола. Именно их классу доверили эту честь – выступить перед старшеклассниками на общем концерте. Класс в полном составе построился у школьной доски – впереди девочки, позади мальчики. Их учительница русского языка и литературы и классная руководительница Нина Сергеевна – в строгом костюме, хорошо облегающем ее начинающую полнеть фигуру, отойдя к дальней стене и встав между рядами парт, руководит построением:

– Сережа, чуть правее. Петя, тебя не видно, поменяйся местами с Бахытом. Анара, Толика закрываешь, Толя, подвинься чуток влево. Да не толкайтесь вы, успокойтесь! И запомните каждый свое место! Не позорьте меня и класс перед школой! Успокоились?! Начинаем!

Забира, звонко и выразительно прочитав свой большой отрывок, ждала, когда будет время солировать с классным хором. Слова песни она выучила и все эти дни напевала про себя свою партию. Монтаж из стихов уже подходил к концу, когда случилась небольшая заминка. Новенькая девочка-казашка, недавно приехавшая из глубинки, очень плохо знала русский язык. Нескладная, смуглая, простодушная девочка по имени Айымжан очень старалась, из кожи вон лезла, чтобы быть наравне со всеми, не отставать в учебе и из-за этого часто попадала в смешные ситуации.

Вот и сейчас она старательно, слово в слово дома выучив данный ей отрывок, как могла громко и отчетливо стала читать. Но тут, смутив ее, вогнав в краску, весь класс стал хохотать – во всех словах она ставила неправильные ударения. Учительница остановила смеющийся класс и стала ее учить, как надо выговаривать каждое слово:

– Айымжан, не в руки́ беру, а в ру́ки, в ру́ки, повтори!

Айымжан правильно выговаривала каждое слово вслед за учительницей, но как только начинала заново – опять по-заученному, повторяла те же ошибки. Учительница заново ей объясняет, она усердно кивает – поняла я, все поняла. Но как только вновь читает все четверостишие, снова по наезженной колее повторяет те же ошибки. И когда уже класс в очередной раз взорвался хохотом, от насмешек недобрых одноклассников у Айымжан из глаз брызнули слезы, и она побежала за свою парту.

Класс опять рассмеялся. Больше всех закатывался стоящий за спиной Забиры ее сосед по парте, рыжий и наглый Сережа, который все время строил ей пакости. То двинет рукой так, что Забира ставит кляксу на тетради, то больно дернет за косичку, то, как бы нечаянно, смахнет с парты ее учебники и тетради. И всегда, если не понимал, о чем говорит учитель, отвлекал ее от объяснений, задавая глупые вопросы. Или рисовал войнушки: скачет красная конница, бьет наша артиллерия, едут на подмогу танки, и все это он смачно озвучивал – бах, бабах! При каждом звуке выстрела, взрыва или имитации стрекота танка он брызгал слюнями так, что капельки долетали до Забиры. И ей ничего не оставалось, как неистово пинать его под партой, за что она не раз получала замечания от учителей. А он тут же, сделав равнодушное и спокойное лицо – мол, а я че, ниче, просто сижу, это она все, – всегда выходил сухим из воды. Вот и сейчас он чуть ли не улюлюкал вслед убежавшей за свою парту Айымжан. Забира не выдержала, обернулась, со всей силой пнула Сережу по ноге. Мальчик взвыл, и опять виноватой осталась Забира – не надо драться!

А в это время Айымжан, положив голову на парту и обхватив ее руками, закрывшись от класса, рыдала. Репетицию завершили без нее, и одноклассники, не обращая на плачущую никакого внимания, забрав с парт свои портфели и ранцы, бросились из класса по домам.

Только Забира все это время не смеялась: ей было очень жалко девочку. Она подошла, села рядом, положила руку ей на голову, погладила и по-матерински ласково стала говорить на казахском:

– Жылама, жаным, жылама. Олар не істеп жатқандарын әлі түсінбейді. Оларға ренжіме…[3]

– Жарайды, тырысып жатырмын, орысша білмегенім кінәлі емес, олар күледі![4] – сквозь слезы и рыдания выдавила Айымжан.

Из глаз Забиры тоже потекли слезы, и она обняла девочку. Стала думать, как ее успокоить и чем помочь. И у нее вырвалось:

– Дос болайық, мен саған көмектесемін. Орысша дұрыс сөйлеуге тез үйретемін[5].

Айымжан подняла на Забиру заплаканные глаза и с благодарностью прильнула к ней. Зашедшая в этот момент в класс учительница, увидев эту картину, замерла. Перехватив взгляд Забиры, прижала палец к губам, одобрительно кивнула, показала, что уходит, не будет им мешать.

С тех пор все перемены девочки проводили вместе. Через пару месяцев никто уже не смеялся над правильным русским старательной девочки Айымжан.

Забире, живущей в большом доме с домработницей, с сытным министерским довольствием, не видевшей жизни простых людей, казалось, что прекраснее их Родины нет. На это накладывался и образ отца – ведь он министр юстиции всего Казахстана. Уставший и озабоченный, поздно вечером приехав домой, он коротко делился с мамой Забиры впечатлениями дня: что произошло на работе, какие он провел решения. По этим еще непонятным школьнице разговорам она проникалась важностью работы отца – он государственный человек и активный, уважаемый участник строительства их счастливого будущего, которое так красочно описывается в книгах и прославляется в ее любимых песнях.

Только эту радужную картинку иногда омрачали встречающиеся по дороге в школу или во дворе плохо одетые, понурые, с грустными глазами люди. «Откуда они берутся, – думала по-детски наивная Забира, – ведь наша Родина для равных, одинаково счастливых людей?» Вот и Айымжан тоже. Одевается не очень, все на ней старое, неприглядное. Видно, что ношенное старшими сестрами. Будучи у Забиры дома, она с открытым ртом смотрела на парадную лестницу, на отделанные мрамором площадки этажей, а в их квартире удивилась тому, что у них есть домработница и няня для Забиры. Не говоря о сытном обеде со множеством вкусностей. И когда они вместе шли из школы домой, Айымжан не хотела рассказывать, где живет, и все время отнекивалась, когда Забира предлагала ей вместе поучить уроки у нее дома.

И совсем не укладывалась в голове Забиры случайная встреча и разговор с мальчиком во дворе дома. Как-то она после школы, выучив уроки, с разрешения мамы прихватила с собой сочный мандарин и вышла во двор поиграть с подружками из этого же дома. Но никого из них еще не было, и ее внимание привлек мальчик, одиноко сидящий на скамейке. Одет он был вовсе не по погоде – ветхие штаны с чередой заплаток, непонятного цвета рубашка навыпуск и куртка явно с чужого плеча. Он был очень худ, с серого лица грустно смотрели тусклые глаза.

Сначала он презрительно глянул на Забиру и отвернулся. А Забира не торопясь почистила мандарин и понесла кожуру в урну рядом со скамейкой. Резкий запах свежего мандарина ударил в нос мальчику, он заинтересованно повернул голову и стал смотреть, как незнакомая, хорошо одетая девочка отрывает сочные дольки от чего-то оранжевого и, щурясь от удовольствия, жует. Его любопытство победило первое пренебрежение к девочке, и он без обиняков прямо спросил:

– А что это ты ешь?

У Забиры от неожиданного вопроса округлились глаза – мальчик не знает, что такое мандарин, как такое может быть? И она растерянно ответила:

– Ма… ма… мандарин.

Мальчик судорожно сглотнул слюну и уставился на плод.

– А, а-а-а, а что это такое? Оно сладкое или…

– Это просто мандарин, он сладкий. Ты никогда не пробовал?

Забира щедро оторвала половину и протянула растерянному незнакомцу. Тот почему-то испуганно огляделся и неуверенно протянул руку. Взял, долго рассматривал, понюхал и, оторвав дольку, осторожно сунул в рот. Сначала поморщился и чуть ли не выплюнул, но сдержался и стал с опаской, как бы приноравливаясь к вкусу, осторожно жевать. Проглотил, посидел, еще раз оглянулся и резко, торопливо засунул в рот все дольки. Стал жадно жевать и судорожно глотать. Потом долго сидел, как будто прислушиваясь к ощущениям в желудке. Посмотрел на Забиру осоловевшими глазами и выдал:

– Ты спрашиваешь, ел ли я когда-нибудь… как там – ма… маранбин?

– Мандарин, – четко, как учительница на уроках, произнесла Забира.

– Ну ладно… ма-мандарина, – произнес неуверенно мальчик, – нам бы хотя бы хлеба всласть поесть. А не то что эту диковину. Где вы это берете?

– Как это где? – удивилась Забира, не понимая вопроса, ведь и мандарины, и яблоки, и виноград, и все остальное никогда не исчезали с их стола. А уж хлеб тем более. И промямлила: – Тетя Амина дает, наша домработница, моя няня… Ты кто, откуда, где, на каком этаже живешь?

– Кхе, на каком этаже! – смачно сплюнул незнакомец. – На земле я живу, в землянке за городом! А здесь моя мама полы хозяевам моет, вот я ее и жду…

– Но… – растерялась Забира, – но сейчас же нет хозяев… Мы все равны.

– Хи-хи-хи, ха-ха-хаа! – не удержался мальчик, опять смачно сплюнул.

Он хотел еще что-то сказать, но тут его окликнула так же неряшливо одетая женщина, и он, не попрощавшись и не оглянувшись, стремглав бросился за ней, оставив Забиру в полном недоумении.

Тут высыпали беззаботные веселые девочки, и Забира, увлеченная общей игрой, на время забыла об этом голодном и понуром мальчике.

Но вечером, сидя за столом, полным вкусной и разнообразной еды, овощей и фруктов, она опять вспомнила про него. И особенно слепил, не давал ей покоя вид оранжевого мандарина. Она и не помнила, когда первый раз его попробовала, ведь всеми этими фруктами и другими продуктами был полон магазин, куда она с папой и мамой постоянно ездила на машине, и им вежливые и улыбчивые продавцы все продавали без ограничений. Также всегда были у них на столе казахские продукты – курт, талкан, айран, каймак и желтое жирное масло. И как по виду ее ровесник мог не знать, что такое мандарин? Неужели он никогда не был в этом магазине?

После этого Забира каждый день стала высматривать в окно этого мальчика. Дня через три после школы Забира, с легкостью справившись с домашними заданиями, выглянула в окно и, увидев его, раньше обычного времени заспешила на улицу. Но до выхода во двор успела на кухне припрятать несколько печений, конфет, по заведенной привычке взяла мандарин и еще большое сочное красно-бордовое яблоко сорта «алматинский апорт».

Забира вышла во двор и неспешно, как бы прогуливаясь, подошла к скамейке. Так же не спеша почистила мандарин, кожуру бросила в урну. Мальчик повернулся к ней, и в его глазах уже не было того презрения. Он небрежным кивком поприветствовал ее. Забира протянула ему весь очищенный плод. В его глазах промелькнула благодарность. Взяв мандарин в руки, мальчик не торопился все съесть, как в прошлый раз, а миролюбиво заговорил:

– Я вчера спросил у мамы – что такое ма… мар… манд… мандарина. Мама сказала, что это буржуйский продукт. Вы буржуи?

– Не-е-ет, мы не буржуи. Их уже давно нет, а мой папка строит новую жизнь!

– Новую жизнь! – Мальчик опять скривил губы в презрительной ухмылке. – Только в этой новой жизни нам вовсе нет места. Только вы в этих домах и живете по-новому, – опять мастерски сплюнул мальчик и добавил непонятное слово, которое Забира никогда и не слышала.

Озадаченная Забира вовсе растерялась и никак не могла придумать, как бы ему всучить, не обидев, свое угощение. И потому неуверенно промямлила:

– А… А как тебя зовут?

– Леха я, Алешка, Алексей. Алексей Воропаев…

– А я Забира… Алеша, а ты не обидишься… если я тебя яблоком угощу… И еще вкусными печеньями…

– Дык, я не знаю… Мама может заругаться… Она не любит такое, говорит – не попрошайничай.

– Но ты же не попрошайничаешь…

И тут Забиру осенило. Она вспомнила, как во двор к играющим девочкам подошла мама одной из них и раздала всем угощение, говоря, что сегодня поминки – год как нет с ними ее матери, мол, помяните ее, она любила детишек и будет довольна вашей радостью.

– А ты скажи своей маме, что тебя угостили ради поминок об умершей.

Это подействовало. Алексей с удовольствием взял все и стал с жадностью есть печенье.

– А яблоко и конфеты мы дома съедим. У меня еще две сестренки. Вот обрадуются! Они еще никогда такого не ели! Спасибо тебе… как… как ты сказала тебя зовут? А-а-а, Забира!

Тут опять из соседнего подъезда вышла его мама, и он затрусил за ней, все оглядываясь на Забиру и показывая угощение матери.

За ужином, под уютным зеленым абажуром, заметив задумчивость дочери, сидевшей без обычной радости и искринок в глазах, папа удивленно спросил:

– Что с тобой, золотце мое? Уж не заболела ли? Или двойку невзначай за свои вечные подсказки нерадивым одноклассникам получила?

– Да нет, папулечка. Двойки не получила и никогда их получать не буду. Просто во дворе встретила мальчика очень плохо одетого, голодного, и он не знает, что такое мандарин! Как же такое может быть, папа! Ведь наш дедушка Сталин, вы, твои друзья строите светлое будущее. Об этом все книги, песни, кино! А тут бедный мальчик, ни разу не евший простого мандарина. Я тоже их больше есть не буду. Потому что это несправедливо…

Нуртазу до глубины души поразило такое суждение дочери. Всегда знавший, как ей ответить, он растерялся. Хотя он всегда отвечал ей так, что у нее не оставалось никаких сомнений в правоте отца. Да и вопросы она задавала такие, чтобы еще раз убедиться в том, что папа все знает, и всегда восторгалась его точным и кратким ответам. А тут… Он немного подумал и, с трудом подбирая слова, начал:

– Доченька, не торопись с такими выводами. Ты правильно говоришь, что мы строим светлое будущее, для этого и свершилась революция, чтобы создать справедливое общество, где не будет ни богатых, ни бедных. Но как скоро это будет, зависит от нас всех…

– Но ты и твои друзья коммунисты, куда вы смотрите?! Я теперь, после этого мальчика, стала внимательнее смотреть по сторонам, и как будто глаза мои открылись – ведь вокруг еще много бедных, плохо одетых, грустных людей! И как так получается, что мы ни в чем не нуждаемся, а они бедствуют!

– Понимаешь, Забира, наша страна очень сильно пострадала во время Гражданской войны. Погибло много умных, образованных и талантливых людей. На заводах и полях не хватает рабочих рук. Поэтому мы еще не можем пока всех одинаково обеспечивать всеми благами. Да и не все хотят еще добросовестно трудиться, не хватает сознательности. И наша партия для построения коммунизма планирует вырастить, обучить и воспитать прежде всего сознательное поколение, а для этого нам нужны убежденные в правоте нашего дела умные и идейные учителя. Вот ты очень сообразительная – хорошо учишься, потом выучишься на учителя и станешь растить таких же, как сама сейчас, – справедливых людей…

– Пап, я, наверное, пойму тебя, когда чуть подрасту. А пока мне очень жалко этого мальчика. Как бы нам ему помочь?

– Подумаем, доченька…

2

После ужина Нуртаза в своем кабинете по привычке засел за газеты. То, что он прочитывал каждый день, чтобы быть в курсе происходящего, сегодня вовсе не лезло в голову. Наивные, простые, но справедливые суждения дочери, ее детский гнев с болью отозвались в душе Нуртазы.

Не знала его дочь Забира, каким трудным было и его детство, хоть и были они наследниками великого Чингисхана. Их семья принадлежала к роду Торе[6], который правил в Казахском ханстве. Людей из этого рода также называли «аксуйек»[7] или «султан Торе». Только они имели право восходить на ханский трон.

Прадед Нуртазы, Жума, в прямой родословной от Чингисхана был примерно тридцать вторым. Был султаном, правил нынешними кустанайскими землями, где проживали казахи среднего жуза. Про эти стародавние времена существует легенда, касающаяся правителя этих земель. Про прадеда ли она Нуртазы – никто ни подтвердить, ни опровергнуть не может. Да в легенде разве могут быть реальные персонажи? Но она касается хана этих земель. Эта легенда об удивительном месте, где березы причудливо изогнуты, как будто танцуют.

«Когда-то в давние времена у подножия горы Бурабай жил народ, который часто устраивал многолюдные празднества с различными соревнованиями, с песнями и танцами. Посмотреть на этот веселый праздник захотелось и хану. Но появиться в своем собственном обличье он не мог, так как знал, что как только люди увидят его, будут смущены и не смогут вести себя непосредственно. Поэтому на праздник он отправился с одним лишь охранником, переодевшись в обычную одежду. Когда праздник был в самом разгаре, на поляну выбежали девушки одна краше другой и стали, красиво извиваясь, танцевать. Хан настолько увлекся столь потрясающим зрелищем, что забылся и выбежал с возгласом: «Долгих лет вашей красоте!» Девушки же, узнав правителя, так были смущены и испуганы, что застыли на том же самом месте, превратившись в белые березы. Так исполнилось пожелание хана. С тех пор это место в Боровом в народе прозвали – «Роща танцующих берез».

Отец Нуртазы носил имя Ералы, и по деду семья получила фамилию Ералины. Но титул хана они носили до тех пор, пока царским правительством после объединения с Россией не было отменено ханское правление.

Отца Нуртаза не помнил – тот рано умер. Ветвь от младшей жены Ералы бедствовала, и Нуртаза сызмальства хлебнул много горя. Вдобавок, когда ему было семь лет, умерла и мама. Из-за этого совсем бесправным он жил в семье старшей жены отца, байбише Балжан. Выполнял все работы по хозяйству. Но от старших братьев, которые не упускали возможности над ним поизмываться – сирота же, он отличался тем, что был очень любознательным и смышленым.

– Ты опять торчишь у книг! А ну-ка не смей притрагиваться к ним своими грязными руками! Иди воды натаскай, и чтобы все было заполнено! – так гонял его самый старший и самый противный брат Атабай, еще успевая попутно отвесить подзатыльник.

Но ничто не могло заглушить тяги Нуртазы к книгам. Ему было до жути интересно, как это из непонятных каракулей или печатных знаков появляются слова и целые рассказы. Умеющие читать казались ему сверхлюдьми. В очередной раз, когда тот же Атабай устроил Нуртазе громкую выволочку за то, что взял в руки книгу и рассматривал буквы, пытаясь проникнуть в тайны этих знаков, на шум пришла Балжан, старшая жена умершего отца. Выяснив причину свары, она отправила драчливого старшего сына прочь и, с удивлением посмотрев на Нуртазу, начала:

– Тебе интересны книги? Мои сыновья и не подходят к ним. Чего ты хочешь от них или просто картинки рассматриваешь?

Нуртаза, насупившись, долго молчал, не зная, что сказать ей. И тогда Балжан взяла в руки книгу, присела за стол, подозвала к себе:

– Я сама-то не очень грамотная, но вот это алфавит, я немного разбираюсь в этом, хотя читать так и не научилась. Здесь все буквы, из которых состоят слова. Вот смотри, и если сможешь, то попробуй запомнить…

И она начала, водя толстым пальцем по странице, называть буквы. У Нуртазы загорелись глаза, ему казалось, перед ним открываются волшебные ворота знаний. К удивлению Балжан, Нуртаза быстро запомнил весь алфавит, уже через три дня складывал слова, а через неделю читал и целые предложения. Но его занятия прерывали братья. Издеваясь над его увлечением, мол, тоже мне грамотей нашелся, они гнали его выполнять нескончаемые хозяйственные дела. Потому Нуртаза стал читать тайком.

Какой удивительный мир тогда открывался перед ним, как раздвинулись границы мироздания! Он путешествовал по неизведанным землям, сражался вместе с отважными воинами, и потому обычный день в окружении кичливых, драчливых братьев казался ему пыткой. Ему как можно быстрее хотелось за книги.

Видя его стремление к грамоте, хоть и нелегко это было, Балжан отдала девятилетнего Нуртазу в русско-казахскую миссионерскую школу. Здесь Нуртаза, живя в отрыве от семьи байбише, испытал все лишения – постоянное недоедание, плохая, ветхая одежда. Ведь его обеспечивали по остаточному принципу и даже часто забывали о нем. Только желание учиться помогало ему держаться и не падать духом. После окончания школы он с легкостью поступил в Кустанайское городское училище, и уже совсем его жизнь наладилась, когда по окончании училища он устроился делопроизводителем в Кустанайское уездное управление. Теперь он получал жалованье: аж целых пять рублей, и мог обеспечивать себя сам. Потому он еще больше стал ценить плоды учения.

Работая в уездном управлении, Нуртаза лоб в лоб сталкивался с несправедливостью, царящей вокруг. Любой бай, толстосум мог, пользуясь своими возможностями – деньгами, знакомствами, – творить беззакония, а с произволом власть имущих Нуртаза сталкивался на каждом шагу. При этом они лихо пользовались безграмотностью бедняков.

Как-то, возмущенный очередным фактом несправедливости, Нуртаза не сдержался и поделился своим негодованием с письмоводителем управления Семеном Ужгиным[8]. Стояла прекрасная весенняя погода, все цвело, пробуждалось к жизни, хотелось вволю дышать свежим степным воздухом, но видеть все это, радоваться обновлению и пробуждению природы Нуртазе мешал гнетущий дух канцелярского бюрократизма и чиновничьего самоуправства. В обеденный перерыв они вышли подышать, и Нуртаза с возмущением выпалил:

– Какое мракобесие царит вокруг, Семен! Когда на земле воцарится человечность! Сколько можно терпеть…

Тут Семен предостерегающе приложил палец к губам и, взяв под руку горячего делопроизводителя, повел на небольшую прогулку подальше от управы.

– Смотри, Нуреке[9], как разбушевалась весна! Как птицы-то заливаются, а! Красота!

Семен сорвал веточку цветущей яблони, откидывая голову, щурясь, с наслаждением стал нюхать нежные бело-голубые цветочки. При этом испытующе, острым, пронзительным, живым взором поглядывал на Нуртазу.

Со стороны эта пара выглядела смешно – худощавый и аскетичный, небольшого роста Семен и богатырского роста, набирающий вес и тело Нуртаза. Ханская стать уже тогда проглядывала в его облике. Немного помолчав, Семен начал:

– Я вижу, ты парень сообразительный, думающий и сопереживающий. Ты неравнодушен к жизни своих сородичей – простых людей… И нам, – остановив Нуртазу, повернув к себе, прямо глядя ему в глаза, Семен продолжил: – И нам такие люди нужны… А кому это нам, узнаешь, приходи… – И Семен назвал адрес и время встречи.

Так Нуртаза сблизился с социал-демократами и все их воззрения принял с радостью. Особенно ему было интересно общение с Мухамеджаном Сералиным[10]. Нуртаза был уже знаком с его книгами – с поэмой «Гулькашима», изданной в Оренбурге в 1903 году. В ней говорилось о трагической любви юноши и девушки, пострадавших от старых, темных обычаев. В поэме «Топжарган» Мухамеджан писал о жизни простых казахов, рассказал о восстании под руководством Кенесары и Наурызбая Касымовых в 30–40-е годы XIX века. Поэтому они быстро нашли общий язык.

Как и Нуртаза, его новые друзья думали о том, что для того, чтобы народ не страдал от невежества, нужно его просвещать. Нужно открывать людям глаза. В страстных спорах убедительный полемист Сералин, как настоящий учитель, убедительно говорил:

– Главная беда казахского народа – кочевой образ жизни. Об этом говорили и Чокан Валиханов, и Ибрай Алтынсарин. Прошли те времена, когда казахи вели полукочевой образ жизни. К прошлому возврата нет. И не стоит сожалеть об этом. Теперь, чтобы выжить, нам необходимо жить в поселках и городах. И заниматься тем, чем занимается оседлое население. Нужно бороться с отсталостью в быту и общественной жизни. Необходимо внедрять современное обучение, бороться с теми, кто твердит о том, что казахи не могут существовать как нация.

Нуртаза, вдохновленный этими идеями, рьяно взялся за самообразование, стал единомышленником новых друзей. Но этой окрыленности положила конец первая революция 1905 года. После ее подавления заработала машина репрессий. Семена Ужгина как «отравленного духом революции» сослали, Мухамеджан полностью отдался журналисткой деятельности. А Нуртазу за дружбу с демократами, за вольнодумство уволили с работы с запретом трудоустройства в Кустанайском уезде.

После этого он поступает в четырехлетнюю Русско-казахскую учительскую семинарию в городе Оренбурге. Закончив учебу, он проникся просветительскими идеями Абая Кунанбаева. Почти все его стихи, высказывания об образованности, о роли просвещения он знал наизусть. Нуртаза, как и Абай, считал, что для движения вперед нужно все лучшее брать у русских. Ведь и Абай говорил так: «Нужно учиться русской грамоте. Духовные богатства, знания, искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Чтобы избежать пороков русских, перенять их достижения, надо изучить их язык, постичь их науку. Потому что русские, узнав иные языки, приобщаясь к мировой культуре, стали такими, какие они есть. Русский язык откроет нам глаза на мир…»

Десять лет работы учителем стали целой вехой в жизни Нуртазы. Ему нравилось наполнять людей знаниями. Видеть, как простой, униженный, безвольный человек, не умеющий ни читать, ни писать, на его глазах преображается. Становится полноценным, мыслящим и самостоятельным.

Еще будучи совсем молодым идеалистом, он всей душой верил, что только революция сможет помочь построению справедливого мира. Хотя теперь – в свете последних событий уже и сам начинал в этом сомневаться.

Поэтому простые вопросы Забиры с болью отозвались в душе Нуртазы – в правильном ли направлении они идут, не предают ли они – партийные работники – идеалы революции?

После этого разговора и просьбы Забиры помочь бедному мальчику Нуртаза видел в глазах дочери немой вопрос – как, когда? Из-за дочери впервые пошел на маленькое должностное «преступление» – упросил начальника отдела кадров взять на работу уборщицей помещений министерства его «знакомую».

Через некоторое время, когда между Забирой и Алешей установились доверительные отношения, она рассказала ему о предложении отца. Сначала Алеша ничего не понял и как обычно набычился. На что Забира, улыбнувшись, сказала, что она сама поговорит с его матерью. Так и сделали. Поначалу мама Алеши так же, как и сын, ничего не поняла и смотрела на Забиру с непониманием и неприятием. Она привыкла к пренебрежительному к себе отношению – была ершистой и закрытой. Но, увидев, что эта хорошо одетая и, по всему видно, ни в чем не нуждающаяся девочка искренне хочет им помочь, открылась, стала вникать в ее предложение. И когда все поняла, куда ей предлагают устроиться, засияла, как солнышко, на глазах преобразилась – из неприветливой, отстраненной и измученной жизненными передрягами женщины превратилась в добрую и понятливую. Забира никогда в жизни не видела таких благодарных и счастливых глаз.

Больше года Забира не видела Алешу. Отец, как и обещал, устроил его маму в министерство, она оказалась очень добросовестной и толковой работницей. И очень благодарной – при каждой встрече с «благодетелем» она расплывалась в доброй и ослепительной улыбке, чуть ли не кланялась. Но теперь ей больше не нужно было мыть полы в доме, где жила Забира, и Алеша перестал приходить в их двор.

Как-то ученица уже седьмого класса Забира шла домой из школы, любуясь красотами осеннего города. Ей нравилось это время года в Алма-Ате. Летом хоть и было тепло, много солнца и зелени, но было очень душно. А осенью дышалось легко – с прохладцей воздух освежал, неяркое осеннее солнце высвечивало все красоты увядающих деревьев и кустарников вдоль улиц. Это был разноцветный ковер. Пирамидальные тополя отливали лимонным, осины багровели, березы играли желто-оранжевыми оттенками. Среди них яркими аккордами краснели кустарники таволги, арчи. Обнажаясь от листвы, удивляли своими причудливыми изгибами и растопырками-ветвями насаждения саксаула. А на земле и тротуарах догорал свой короткий век ковер из листвы всех оттенков от лимонно-желтого, оранжевого, бордового и до красно-коричневого. И над всей этой красотой на фоне чисто-синего неба возвышались снежные вершины Алатау.

Но не только это отличало осень. Самое главное и необычное – воздух был полон терпким ароматом созревших плодов и фруктов: яблок, груши, сливы, абрикоса, персиков, айвы, черешни и вишни. Ветви плодовых деревьев гнулись и чуть ли не ломались под их тяжестью. Все эти плоды и фрукты можно было свободно срывать с деревьев и кустарников. Они зрели, падали, гнили, вся земля источала этот фруктово-плодовый аромат. Мозаику опавших листьев органично разбавляли плоды-падалицы.

Министерские дома были расположены на улице Арычной – по ней пролегал главный и самый большой арык города (в народе его называли «Головнушка»), он питал водой всю эту часть города. Этот арык и был южной границей города, от него брали начало другие арыки.

Прозрачная, холодная вода арыка из горных ледников и источников несла в это время года упавшие плоды – дички из горных зарослей, красно-бордового апорта и других фруктов. Они, разнокалиберные и разноцветные, ударяясь, обгоняя друг дружку, кружась, ненадолго застревая у случайных преград, проносились через всю окраину города, радуя прохожих мозаичным разноцветьем. Детвора в эти дни объедалась плодовыми дарами арыка, их даже не нужно было мыть, так как воду из арыка спокойно пили.

Забира не могла пройти мимо особенно красивых листьев – то подбирала с земли, то срывала с деревьев. Любуясь своим букетом, она вошла во двор дома и вдруг натолкнулась на кого-то, ойкнула и чуть не рассыпала листву. Подняв глаза, увидела приветливо улыбающегося юношу. Что-то знакомое было в его глазах.

– Здравствуй, Забира, ты меня не узнала?

Забира, справившись с волнением от неожиданного столкновения, поправив съехавший с головы берет, внимательнее и спокойнее посмотрела на юношу.

– О, это ты, Алеша! Как ты вырос!

И вправду – от того одетого во что попало, сердитого и ершистого мальчика ничего не осталось. Он был в хорошей одежде, какую носили все юноши и мужчины того времени: свободная, подпоясанная ремнем полотняная рубашка навыпуск, сверху черный пиджак, на голове кепка, широкие брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

– Как я рад тебя видеть, Забира! Ты тоже подросла!

Радуясь этой встрече, чуть волнуясь, они уселись на той самой скамейке во дворе. И Алеша стал рассказывать;

– Ты не представдяешь, Забира, как изменилась наша жизнь после того, как твой отец взял на работу маму. Она стала получать хорошую зарплату, и мы из наших трущоб перебрались в город, живем в коммуналке. Мы с сестренками учимся в хорошей школе. Я очень люблю спорт, в школьной секции занимаюсь боксом, по утрам бегаю, каждое утро обливаюсь холодной водой. Если бы так и жили там, на окраине, разве это было бы возможно? Поэтому давно хотел встретиться с тобой и поблагодарить.

Забира зарделась, смущенно улыбаясь, смотрела по сторонам и изредка, стеснительно – на Алексея. Ведь возле нее сидел не диковатый мальчик, а уже симпатичный юноша.

Алеше же, видевшему в этой своей еще совсем короткой жизни разных девушек и женщин, нравилась в Забире ее ангельская чистота, скромность. Но еще в ней был какой-то внутренний стержень, желание делать все по-честному, по справедливости. Он всю жизнь будет помнить, как она, пораженная, что есть на свете люди, не знающие, что такое мандарин, добилась справедливости хотя бы для одной семьи. Алексей верил, что, если бы и не помощь влиятельного отца, все равно она помогала бы ему. Ему нравилось, как она смущается, скромно опускает глаза, смеется негромко, прикрывая рот ладошкой, и, не перебивая, внимательно слушает. Не то что некоторые девчата из его прошлого окружения с окраины города – их громкий, безудержный гогот над каждой мелочью до сих пор звучал в его ушах. Поэтому Алексей тянулся к Забире, как к свету в окружающей серости.

– Знаешь, о чем я мечтаю, Забира? – стал он доверительно рассказывать. – Вот к окончанию школы сдам все спортивные нормативы и буду поступать в военное училище. Хочу быть, как мой отец, военным. А как ты, Забира? Что у тебя нового? Кем ты хочешь стать?

– Военным – это хорошо. Мне нравятся подтянутые, ладные парни в строгой форме. Нравится, как они маршируют на парадах. Здорово, Алеша, хорошая у тебя мечта. А я вот пока и не знаю. Нравится мне петь, выступать перед публикой, хочу стать певицей или актрисой. Но когда об этом дома говорю, все только посмеиваются, говорят, что нужна серьезная профессия. И папа всегда говорит, что сейчас самая нужная профессия – это учитель. Ну да, учитель – это хорошо, мне нравятся наши учителя, может, и стану такой, я еще не решила. Мне папа говорит, что и петь, и играть разные роли можно и имея другую профессию. Можно ходить в театральные кружки. Я тоже так думаю.

После этого разговора они договорились почаще встречаться, но не получилось: отца Забиры стали отправлять в разные уголки республики. Не всем нравились честность и справедливость Нуртазы в должности республиканского прокурора. Поэтому его сначала перевели в преподаватели партийной школы Алма-Аты, недалеко от их дома по улице Арычной, где он окунулся в свою любимую деятельность – обучение. Долгое время они жили в Актюбинске, там он руководил большой стройкой. В Чуйском районе руководил исполкомом. И пути-дороги Забиры и Алексея разошлись насовсем.

3

Тем временем Забира выросла, и Нуртаза души не чаял в дочери. Стройная, гибкая, умная и тихая скромница, в школах, несмотря на все переезды, всегда первая.

Наслушавшись по радио певиц и насмотревшись новых советских фильмов, имея хороший голос и стать, уже старшеклассница Забира все так же мечтала стать актрисой или певицей. Но отец еще раз напомнил ей тот разговор о важности профессии учителя и отправил ее на рабфак Московского института народного хозяйства имени Плеханова, где из-за нехватки педагогов были открыты учительские курсы. Будучи учителем сам, хотел, чтобы и дочка пошла по его стопам.

Любуясь ею и искренне любя, отец, когда Забира уезжала в Москву на учебу, написал для нее песню-пожелание. Позже Забира всегда напевала ее в минуты грусти и тоски по родным (вольный перевод с казахского):

Во времена студенчества Забиры, после объявленной и поднявшей страну на более-менее приемлемый уровень новой экономической политики, советская держава разворачивала великие стройки первых пятилеток. И Забира, юная комсомолка, «нацменка»[11], как называли приезжих из союзных республик, с головой окунулась в жизнь бурлящей, строящейся и полной событий столицы.

– Зоя, вставай, сегодня у нас субботник на метрострое! – так будила Забиру называющая ее, как все в группе, Зоей подруга Таня. – Ах ты, лежебока, привыкла там вволю спать в отцовских хоромах! Вставай, там уже наши с флагами и лозунгами строятся, слышишь, уже и песни поют.

С Таней Забира подружилась потому, что та долгое время с родителями, тоже партийными работниками, жила в Казахстане. Знала обычаи и традиции народа, могла к месту ввернуть казахские словечки, напеть популярные казахские песни. К ней присоединялась и скучающая по дому растроганная Забира; допев, они, чуть не плача, обнимались. А когда в столицу приезжал в командировку Нуртаза и привозил гостинцы, то Таня первая, открывая пахучий сверток, закатывала глаза:

– О, шожук, о, вяленая конина, о, курт, талкан!.. Господи, что может быть вкуснее всего этого?!

И вот две подруги – одна огненно-рыжая бойкая озорница, одним метким словом отбривающая наглецов и нахалов, и вторая – смуглая, с длинной черной косой, скромная и стеснительная, – повязав головы красными косынками, взявшись за руки, бежали строиться. Затем под гармошку, распевая задорные песни, колонна рабфаковцев направлялась на открытые траншеи метро, что на улице Верхней Красносельской. В глубокие, тоннельные, их не пускали.

Наверное, вся Москва в тот день трудилась на субботниках. Из репродукторов, заглушая гармошку, гремела бравурная оркестровая музыка. Везде висели колышущиеся на ветру и носимые в руках лозунги: «Даешь московское метро!», «Мы строим самый лучший в мире метрополитен!» От красных косынок, бантов, знамен и лозунгов рябило в глазах. На месте распределения инструментов девушки, получив лопаты, а парни – тачки, спускались в траншеи. Траншея с обеих сторон была огорожена высокой стеной из досок, открытым оставалось лишь место спуска – место для лестниц и желобков, по которым выносили грунт. Далеко внизу по всей длине траншеи, как муравьи, копошились люди.

– Петя, Петенька! Ты чего застрял там – сил не хватает? А ну, давай шустрей! А ты, Саша, чего напираешь? Сейчас и тебя загрузим! – так поддевала всех и острила неунывающая Таня. А временами, склонившись к ушку Забиры и вгоняя ее в краску, шептала: – Смотри, смотри, как на тебя Самат пялится! Ох и стеснительный же, бедолага, не может даже подойти. Но я же вижу – неравнодушен он к тебе! Может, мне все взять в свои руки, а?! Заделаюсь свахой!

– Да, Тань, не надо ничего, перестань…

– А чего? Так и будешь задницу в общежитии просиживать, надо же действовать, пока молоды! – и задорно кричала: – Эй, Самат, Саматик, идем, мы тебе самую лучшую порцию землицы отвалим!

Вечером, загрузив грунтом из траншей не один десяток тачек, уставшие, не чувствуя рук, они брели в общежитие.

– Эх, неужели по этим траншеям когда-то будут мчаться поезда? – оглядываясь назад, задумчиво говорила Таня. – Неужели когда-то все забудут про эти толкучки на трамвайных остановках, про тесноту и давки? Дожить бы до этих времен…

– Доживем, конечно, что ты, Таня! Но вспомнят ли люди, что в этом метро есть и доля нашего труда?

На следующее утро, когда отдохнувшие и счастливые девушки спустились на первый этаж, возле вахты кучковалась толпа смеющихся студентов. Они читали коряво, вкривь и вкось написанный на обратной стороне старых обоев листок «Комсомольского прожектора»: «ВОТ лентяи и лодыри, которым чуждо строительство метро. 1. Белоручка Александрова, она говорит: «Вот еще! Буду я возиться с грязью на вашем субботнике в метро?! Я к этому не привыкла, меня мама и папа воспитывали не для этого!..» ПОЗОР БЕЛОРУЧКЕ и ЛЕНТЯЮ! За ней плетутся люди такой же марки: 2. Кудрявцева, 3. Сапрыкина, 4. Гатилина, 5. Богрова. ПОЗОР – НЕСЧАСТНЫМ СРЫВЩИКАМ!»

Все смеялись, а подруги, пожав плечами, пошли дальше. Все знали этих девушек, а Забире было жалко их.

Выросшей в тепличных условиях чистюле Забире Таня стала и подругой, и вожатой. В общежитии их кровати стояли рядом, и если у Забиры вся одежда, предметы, учебники, постель были в полном порядке, все на своих местах, то у Тани везде был бардак – одежда валялась вперемешку с книгами, предметами туалета, стол был завален чем попало. Уж таков был у нее характер, но это ничуть не мешало ей делать все вовремя – бардак в предметах и сумбур в голове, но в этом беспорядке она хорошо ориентировалась.

Хорошо знающая Москву, Таня без устали водила Забиру по всем интересным местам и мероприятиям. На занятиях они всегда сидели рядом, и Таня походя разъясняла Забире непонятные места, растолковывала сложные русские слова и обороты.

В 1933 году всю страну взбудоражила эпопея экспедиции челюскинцев, которая должна была исследовать возможности прокладки Северного морского пути. Гордость достижениями полярников Союза во главе с Отто Юльевичем Шмидтом в начале учебного года сменилась тревогой, когда в сентябре узнали о беде экспедиции: корабль затерло льдами, блокировало, и он дрейфовал по Чукотскому морю. А уже 13 февраля «Челюскин» был раздавлен льдами и затонул. Более ста человек, успешно эвакуировавшись с корабля, остались на льду, открытые всем полярным студеным ветрам и морозам.

Каждое утро в институте начиналось с обсуждения этих событий. Ловили каждую новость по радио, до дыр зачитывали сообщения в газетах. Казалось, вся страна объединилась – беда экспедиции стала общей. 5 марта был налажен воздушный мост между материком и терпящей бедствие экспедицией, и 5 апреля все газеты вышли с крупными заголовками: «ВСЕ ЧЕЛЮСКИНЦЫ СНЯТЫ СО ЛЬДА. Мужественным, отважным летчикам и бесстрашным завоевателям Арктики – ПРИВЕТ!» С 5 по 13 апреля были вывезены все, и народ наизусть знал имена летчиков-героев – кто на каком самолете летал и сколько человек вывез за рейс. Спасение челюскинцев стало триумфом всего Советского Союза.

19 июня, когда учеба завершалась, шли зачеты и экзамены, в комнату ворвалась взбудораженная Таня. Вырвав из рук Забиры конспекты и эффектно бросив тетрадь на кровать, протараторила:

– Чего расселась? Дались тебе эти конспекты! Вся Москва на улицах – челюскинцев встречают, их с Белорусского вокзала на Красную площадь везут. Побежали на проспект Горького, там скоро колонна с ними пройдет!

И, не дав Забире опомниться, уже швыряла ей платье, на ходу стягивая с подруги домашний халатик:

– Быстрей, быстрее, опоздаем!

И вот они уже, как на занятиях по физкультуре, обгоняя всех взбудораженных москвичей, толкаясь и на ходу извиняясь, бегут на улицу Горького. Чем ближе к улице, тем гуще и плотнее толпа, но Таня, крепко держа за руку Забиру, ловко лавируя, подныривая и извиваясь, подбиралась все ближе и ближе к оцеплению. И уже совсем большими усилиями, не обращая внимания на брань, они прорвались за спины военных, стоящих в оцеплении. Но из-за спины высокого и широкоплечего курсанта ничего не было видно, и Таня, осторожно постучав пальчиком по спине, как можно дружелюбнее и ласковее проворковала:

– Эй, солдатик, нам ничего не видно!

«Солдатик» обернулся, и Забира увидела, как Таня вся зарумянилась и непривычно скромно потупила глаза, – на них смотрел голубоглазый красавец в ладно подогнанной гимнастерке, по-щегольски надвинутой на брови фуражке. Он улыбнулся, введя еще больше Таню в краску. Чуть пододвинувшись, приобняв Таню за талию, вывел девчат в небольшой промежуток между курсантами.

Забира во все глаза смотрела на проспект. По всей улице снегопадом разлетались листовки, обозначая движение колонны. И вот она уже близко – в начале колонны машина с кинооператором на крыше, на лобовом стекле надпись: «Привет героям». За ней – открытые легковые машины, украшенные цветами и увитые гирляндами, на одной даже выложен цветочный герб РСФСР. Чем ближе колонна, тем громче рев встречающих и шелест падающих листовок. Ими уже был усеян весь проспект, а они, красиво кружась, все продолжали падать.

Со стороны Красной площади над проспектом, выдерживая строгий строй, низко пролетели самолеты. С двух сторон от машин, ближе к встречающим, на одинаковом расстоянии друг от друга, на ухоженных лошадях ехала шагом в белых гимнастерках и в белых касках конная милиция. И такие же красавцы-милиционеры в белом плотной стеной стояли вдоль проспекта ближе к Красной площади.

Забира рассматривала сидящих в машине и в одной увидела легко узнаваемого по многочисленным фотографиям в газетах самого Отто Шмидта.

Только не заметила Забира, что ее подруга вовсе не видит этого торжества. Лишь когда Шмидт проехал и она восторженно оглянулась, то увидела, что Таня совсем разомлела: тот красавец все еще придерживал ее за талию, оберегая от толчков и напора толпы. Поглощенная историческим событием, Забира не видела, как подруга выразительно поглядывает на нее, незаметно кивает в сторону курсанта, мол, посмотри, оцени, каков солдатик.

На Красную площадь девушки не пошли, да и не пустили бы их туда. Заряженные энергией ликующей толпы, они слышали далеко раздающиеся из динамиков приветствия героям-челюскинцам. А пришедшая в себя Таня не переставая говорила о курсанте:

– Ты видела, а? Нет, ты не видела – каков курсантик?! Какой он высокий, ладный! А какие у него глаза – ты видела, видела?! Нет, да ты ничего не видела!

– Конечно, не видела! Я же на колонну пришла смотреть и Отто Юльевича увидела, а ты его и не заметила!

– Да до него ли было, когда стоишь под крылом такого орла!

– Да ты, подруга, влюбилась никак?

– А то…

Забира не знала, когда и как они договорились, но после этого праздника Таня часто стала пропадать на свиданиях и совершенно изменилась. Была то грустной и задумчивой, то перед сном, полураздетая, смеша соседок, выделывая танцевальные па, носилась по комнате. Запрыгивала на кровать поверх одеяла к уже легшей спать Забире, крепко ее обнимала и молчала. В это время ее зеленые чертовские глаза блестели, щеки румянились, по щекам катились слезы счастья.

4

Летние каникулы Забира провела на родине. Ездила в гости к многочисленной родне, купалась в любви и обожании родственников, двоюродных сестер и братьев. Как говорит народ: «Дом сестры – раздольное джайляу»[12]. Особенно ей врезалась в память поездка с сестрами на летние выпасы мясомолочного совхоза, что в Кустанайских степях.

Ехали по мягким извилистым степным дорогам на подводах. Всю дорогу шутили, смеялись, пели. Забире ласкала уши родная казахская речь. В Москве, да и в Алма-Ате она успевала отвыкнуть от родного языка, но он, впитанный с молоком матери, не мог быть забыт. И песни, которые пели по дороге сестры, проникали до самых глубин души. Забире было непонятно, как простые переборы струн домбры, мотив даже незнакомой казахской песни способны перевернуть душу, выжать слезы. Это открытие для себя она сделала в Москве. В общежитии в комнате все время было включено радио, и оттуда иногда лились звуки домбры. Политика радио была такой – охватывать культуры всех народов, населяющих Советский Союз. И вот, услышав казахское, Забира застывала, уже больше никого не слышала и не видела, настолько эти родные сочетания нот трогали самые чувствительные струны души. Казалось бы, это просто музыка. Но было такое ощущение, что она в родных теплых степях, в родном доме, в объятиях матери, и вокруг все родное и близкое…

Дорога до выпасов шла то по совсем пустынным и ровным степям, убеленным ковылем, то огибала березовые рощицы на пригорках. Вдали, маня свежестью и прохладой, блестели обильные рыбой озера. То там, то здесь виднелись табуны лошадей, стада коров и отары овечек. После разора и голода Гражданской войны степи вновь наполнялись живностью.

Подъехав к становищу к вечеру, парни быстро выгрузили с телег разобранную юрту и несколько в стороне от основного ряда юрт, шалашей и изгородей, ближе к озерцу, стали собирать кочевой походный дом. Забира первый раз так близко видела всю процедуру сборки юрты и сама принимала в ней участие. Сначала ребята, как гармошку, растянули секции боковых стен обрешетки – кереге, собранной из тонких и легких жердочек ивы. Связав вместе, выставили их по кругу, оставив проем для рамы двери, – вход всегда обращали к югу. Стены юрты готовы.

Затем самый сильный парень, стоя в середине остова юрты, поднял на шесте шанырак: вписанную в круг крестовину, основу купола крыши. Шанырак всегда считался символом дома, семьи, достатка, передавался из поколения в поколение. Потерявший шанырак считался потерявшим родовые корни. Остальные, разобрав длинные жерди – уык, чуть изогнутые к одному концу, равномерно распределились по кругу и стали каждый со своей стороны вставлять в специальные отверстия по окружности шанырака, а второй изогнутый конец жерди привязывать к кереге: таким образом сложился купол. Когда шанырак приобрел устойчивость, парень снял шест и вместе с остальными стал вставлять остальные уыки в шанырак.

Когда каркас был готов, сначала обтянули войлоком стены, затем двумя половинками войлока покрыли купол, формируя крышу. В конце веревками закинули в центр купола специальный пласт войлока, служивший клапаном – если начинался дождь, им закрывали круглое отверстие, образованное шаныраком и служившее дымоходом. Затем стянули войлок дополнительными веревками, чтобы он плотно прилегал к каркасу. Буквально полчаса – и теплая в холодные дни, прохладная в жару юрта была готова.

Девушки, утоптав траву внутри юрты, занесли рулоны войлока, застелили ими пол. Затем слева от входа расставили хозяйственную утварь, а справа, хоть здесь и собирались жить только девушки, по традиции оставили место для мужских хозяйственных вещей. Последними занесли постельные принадлежности.

«Какое же совершенное, отработанное веками сооружение эта юрта! – восхищалась про себя восторженная Забира. – Форма такая, что, с какой бы стороны ни подул ветер, он не повредит юрту, не снесет. И как быстро она устанавливается и так же быстро разбирается. В ней для всех членов семьи отведено свое место. И еще что интересно – в юрту не заползет ни одна зараза, ни один ядовитый паук или змея, всех их отпугивает войлок с запахом овечьей шерсти. Ведь овцы не боятся их – топчут и съедают. Мудры кочевники, изобретшие такой совершенный по простоте походный дом».

Пока дружная толпа, весело переговариваясь, подначивая друг друга и смеясь, устанавливала и обустраивала юрту, наступил закат. Горячее днем и уставшее к вечеру солнце, прощаясь, повисело над горизонтом и ушло на ночной покой. Постепенно по небу разлился акварельный румянец, с востока небо потемнело. Тьма неспешно отодвигала прощальное зарево дня. К этому времени работницы совхоза, подоив кобылиц и пустив к ним на ночь жеребят, несли ведра, полные теплого пенящегося молока, к месту закваски кумыса. В первый вечер гостей позвали на общий ужин.

Сытые и довольные, напившись ядреного кумыса и от этого чуть захмелев, вдоволь насмеявшись с местными, девушки шли к своей юрте под густо рассыпавшимися по всему темному куполу неба яркими, мерцающими звездами. Уставшие с дороги, в первую ночь, чуть поговорив, они, умиротворенные и счастливые, уснули.

Беспечные, не задействованные на хозяйственных работах девчата вдоволь выспались на свежем воздухе. Пропустили живописный рассвет, пробуждение всего живого вокруг становища – блеяние овец, мычание коров и телят, пофыркивание уходящих на выпас подоенных кобылиц и топот гарцующих вокруг них жеребцов, тонкое ржание жеребят. Дым от костров стелился над озером, сливаясь с утренним туманом. Было прохладно и свежо.

Позавтракав, девчата решили к обеду приготовить бешбармак, иначе «пять пальцев»: бешбармак едят, беря пятью пальцами. Хоть и говорит казахская пословица, что все мысли голодного вокруг еды вращаются, но бешбармак для казахов не просто еда, но и целая традиция со своими законами, обычаями и ритуалами. И сейчас кто-то, подвесив на треногу котел над костром, уже варил мясо, кто-то раскатывал тонкие пласты теста. Забиру, как городскую неумеху и гостью, к готовке не подпустили, и она ненавязчиво выпытывала – что к чему.

– Спрашиваешь, какое мясо варят для бешбармака? – вытирая руки о фартук и удобно усаживаясь, начала старшая среди них, жена двоюродного брата – Макпал. – Конечно, самый вкусный бешбармак из конины, но не только из мякоти. Есть много частей, которые придают особый вкус этому блюду. Первое, это казы – подреберный жир, и самая вкусная часть – ребрышки со слоями мяса и этого жира. Потом самый смак в бешбармаке – это шужук, или конская колбаса: вычищенные кишки лошади наполняют смесью мелко нарезанной мякоти и казы, смешивая со специями – солью, перцем и чесноком. Потом жал – слой жира под гривой, карта – желудок. Но и если вместо конины варят говядину или баранину, то казы и шужук придают бешбармаку характерный только для конины вкус. Но сама по себе баранина тоже хороша для этого блюда.

Потом Забира смотрела, как тонко-тонко раскатывают тесто. Она знала – по тонкости теста судят о мастерстве хозяйки. Когда мясо проварилось и его достали из котла, в бульон опустили готовое почти прозрачное тесто: отваренное в бульоне тесто вкусно, потому что впитывает в себя весь смак от мяса и жира.

В это время другая девушка готовила подливу: в бульон, налитый в отдельную посуду, нарезала лук, приправила это солью и перцем, довела до кипения. Затем готовое тесто разложили в специальную плоскую круглую посуду – табақ, и сверху – отваренное мясо. Когда все расселись на полу юрты вокруг блюда, та же Макпал продолжила:

– У нас говорят: «Дом, где нет еды, и собака избегает». И дай Аллах, чтобы в наших домах всегда была такая вкусная и сытная еда! Приступим! Забира, если это был бы большой той с уважаемыми гостями, то самый старший должен был бы раздать части туши гостям согласно возрасту и положению. Запоминай все это, сестренка. Замуж выйдешь, все это тебе пригодится. Сейчас у нас не той, а просто обед, поэтому вместо мужчины мясо я нарежу сама, сверху разольем подливу. Сначала самая старшая среди нас опробует, дальше могут наслаждаться едой и остальные. И запьем бульоном, приправленным курутом.

Все, почмокивая от удовольствия, дружно приступили к еде, а Макпал продолжила:

– Про бешбармак есть такая притча, слушайте.

«Один старый хан решил к концу жизни обзавестись очередной молодой женой. Многие придворные сомневались, что старый хан сможет подарить молодой женщине ребенка, а значит, ее участь будет незавидной. Но к удивлению всех, молодка успешно забеременела и родила здорового крепыша. Хан был вне себя от радости.

Но как только ребенка оторвали от груди и стали кормить едой с ханского стола, он перестал кушать и начал чахнуть на глазах. И чего только не готовили искусные ханские повара – ребенок ничего не ел. Уж близка была и смерть ребенка от истощения.

Позвали тогда искусного врачевателя, а тот попросил оставить его наедине с матерью и спросил ее строго: «Кто отец ребенка? Говори, если хочешь, чтоб он выжил!»

Призналась тогда молодая мать, что в отсутствие хана заходил в их шатер молодой табунщик.

«Так вот оно что! – воскликнул целитель. – Так дайте ему еду его отца – приготовьте бешбармак!»

Так и сделали. Нукеры, то есть слуги хана, привели жену простого казаха-кочевника и поручили ей приготовить бешбармак.

Ребенок, которому приготовили мясо по-казахски из молодой конины, вмиг смел его с блюдца. Потом был бешбармак из баранины, который также поглощался за обе щеки. Мальчик стал крепнуть на глазах и быстро расти. Повзрослев, он стал ханом. А бешбармак с тех пор – хан казахской кухни!»

– Ух ты, не растерялась молодая! – заверещали довольные исходом притчи девушки. – Так и надо старому хану, нечего на молоденьких зариться!

– Ладно, ладно, не восторгайтесь этому, изменять мужу – это большой, несмываемый грех, – прервала смех и радостное обсуждение Макпал и продолжила: – Забира, ты ж городской растешь, а вдруг замуж выйдешь за аульского? Да и в городе родственники мужа будут с пристрастием смотреть, какая ты хозяйка. А настоящая хозяйка-казашка должна знать, как подавать главное блюдо казахов. Ведь у нас принято так: каким бешбармаком встречают гостя, таков его статус. Подачей этой еды можно как обидеть его, так и возвысить, – вытирая жирные руки о полотенчико и прихлебывая жирный бульон, все поучала Макпал. – Так вот знай, что бешбармак имеет четыре вида: главное блюдо, среднее блюдо, низшее блюдо и посвященное блюдо. Главное блюдо – бас табак – должно включать в себя обязательно голову, берцовую кость. Среднее блюдо – предплечную кость, иногда вместо головы в него кладут и берцовую кость. В низшее блюдо – аяқтабақ – лопатки, кости передних ног. Посвященные блюда подразделяются на три вида: блюдо сватов, блюдо зятя, блюдо девушек. В блюдо сватов входят голова и задняя часть барана. В блюдо зятя входит грудинка – тос. В блюдо девушек – сердце, печень, язык. Видишь, сколько тонкостей. И каждая часть туши имеет свое значение. Как вы думаете, почему девушкам положено сердце, печень и язык?

– Я знаю! – вмешалась самая шустрая и звонкая двоюродная сестра Забиры, Конжамал. – Сердце и печень, потому что мы даем жизнь малышам, творим кровь, а язык, чтобы красиво болтать и врать своим мужьям, как эта молодая жена хана! – И, довольная своей шуткой, чуть сама не подавившись, Конжамал залилась звонким смехом.

– Ай-ай-яй! Чему ты будущую хозяйку учишь? Вот мужьям-то, как я уже сказала, и не надо врать! – просмеявшись со всеми вместе, продолжила Макпал. – А в обычной ситуации, в домашней, тоже есть простые правила. Самый старший и по возрасту, и по положению может делить и раздавать части мяса: уши – маленьким детям, язык и нёбо – девочкам и девушкам, заднюю часть – құйымшақ – невесткам и девушкам, грудинку – тос – только зятю.

– А вот башкиры шужук делают по-другому, – начала учившаяся в Уфе дочка Макпал, – они кишки наполняют только подсоленным и поперченным казы без мяса, а с мясом делают толтырма: кишки наполняют смесью мяса, казы с пшеном, приправленным луком, солью и перцем.

– Один казы – это же слишком жирно!

– Да, много его не съешь, но говорят, что в старину батыр-башкир мог один съесть такого казы в кишках в обхват своего пояса!

– Ничего себе! Не зря у нас говорят – хочешь родить батыра, роди его от башкирки.

Запив съеденное терпким кумысом и чуть вздремнув в прохладной юрте, всей дружной толпой гостьи становища собрались на речку. Для этого им оседлали лошадей, Забире дали самую смирную и послушную кобылу. Привычные к седлу сестры резво, наперегонки поскакали по просторной степи, лишь Забира, – ни живая ни мертвая, крепко схватившись за гриву кобылы, плелась позади. Остальные, чтобы ей не было скучно и страшно, кружились вокруг, подначивая:

– Не бойся, сестренка, давай поддай галопом, догоняй нас!

Вечером после ужина, когда на небе замерцали звезды, решили посидеть у костра. Возле него все окружение уходило в темноту, лишь чуть проглядывал подсвеченный костром бок юрты. Только отойдешь от костра – опять из темноты выныривали и оживали строения становища, звездное небо.

На огонек заглянули парни-табунщики:

– Здравствуйте, девчата! Здравствуйте, красавицы! Пустите погреться у огонька!

– Ха! Замерзли, что ли? – прыснули хозяйки юрты. – Вот тебе и батыры, нам такие не нужны!

– Будете песни петь да нас развлекать – может, и пустим! Докажи, что, когда «Домбра поет, сердце тает».

– Почему бы и нет? У нас говорят: «Джигит плохой отступает, джигит ленивый обнищает». А мы и не плохие, и не ленивые! Есжан, где твоя домбра? Покажи им, как наши аульские отжигают!

– Было бы сказано, брат, сейчас принесу.

Пока Есжан ходил за инструментом, самый старший и бойкий, назвавшийся Бахытом, неторопливо и удобно усевшись, заговорил:

– До нас тут слух дошел, что среди вас есть студентка-москвичка, вот и хотели посмотреть – какими они бывают, познакомите нас?

– Ай, Бахыт, с каким дальним прицелом ты, оказывается, к нам приплелся. А что, свои, аульские, уже не устраивают? Вон какие они здоровые да работящие! А наша москвичка не для твоего аула, она у нас ханских кровей! И ученая очень, будущая учительница, о чем ты с ней будешь разговаривать? О своих жеребцах да кобылах?

– Ну почему же? Мы тоже можем выучиться, сейчас советская власть открыла нам дороги к знаниям.

Пока, так шутя и балагуря, подтрунивая друг над другом, ждали прихода Есжана, Забира успела рассказать восхищенным хозяевам становища об учебе в Москве, о субботниках в метро и о встрече челюскинцев. Подошедший к этому времени Есжан тоже внимательно слушал, и, когда Забира замолчала, все взоры обратились к нему. Он сначала долго тренькал, настраивая инструмент, немного помолчал, прошелся по струнам и тихо заговорил:

– Я тут прознал, что ваша юная гостья – аксойек, и потому хочу сыграть кюй, связанный с ее предками…

И Есжан сначала бережно и осторожно, затем все звонче, все быстрее заиграл так, что всех окутала и повлекла за собой волшебная мелодия. В ней слышались и бешеный галоп лошадей, безудержная скачка, свист стрел и в конце непередаваемая печаль. Сосредоточенное лицо Есжана, освещенное сбоку отблесками костра, своей красивой рельефностью, мужественными чертами, чисто азиатскими скулами и искристыми темными глазами выражало полное единение с двухструнной домброй, с бередящей душу стремительной мелодией. Казалось, что и язычки пламени костра, подчинившись музыке, начали извиваться ритмичнее и чаще сыпать искрами. Домбрист то и дело окидывал смущенную Забиру быстрыми оценивающими взглядами. Когда прозвучали последние ноты, не смевшие и шелохнуться слушатели у костра сначала помолчали и, как будто очнувшись, благодарно захлопали в ладоши.

– Здорово! А почему ты сказал, что кюй связан с предками Забиры? – спросила Макпал.

– А, Забира? Значит, так зовут гостью, будем знать… Этот кюй называется «Аксак кулан», то есть «Хромой кулан». Интересна легенда о нем. Если вам интересно, расскажу.

– Конечно, интересно! – разом загалдели восторженные слушатели.

– Тогда слушайте. Сын Чингисхана Джучи охотился на диких куланов. И так он увлекся охотой, разя меткими стрелами одного за другим, что его приближенные остались далеко позади. И тут, защищая свое стадо, смелый и сильный вожак, хромой кулан, получивший увечье в бою с волками, неожиданно развернулся и набросился на охотника. От неожиданной и дерзкой атаки Джучи слетел с коня, повредил себе шею и тут же умер. Стадо куланов, освободившееся от преследования, растоптало его тело и убежало в степные просторы. Долго искали приближенные Джучи. По обычаю, о смерти близкого нужно было известить до семидневных поминок. Никто из приближенных не мог рассказать Чингисхану о смерти сына, так как по древнему обычаю тому, кто принес плохую весть, полагалась смерть. И тогда мудрый и храбрый певец Кетбуга выстругал из березы домбру, натянул на нее струны. Упал на колени перед Чингисханом. Чувствуя, что с недоброй вестью пришел старец, спросил: «Чего ты хочешь, великий певец?»

Тут Есжан помолчал, размял затекшие ноги, оглядел слушателей, надолго остановив свой взгляд на Забире, продолжил:

– Но ничего не сказал Кетбуга. Он просто начал играть на березовой домбре печальную мелодию. В ней волшебными звуками передавалось, как юный царевич поехал на охоту, как ему повстречалось стадо пасшихся на весенних травах куланов и как он охотился на них. Все увидел и все понял Чингисхан из этой мелодии, как гнался за стадом его сын, как напал на него хромой кулан и как он слетел коня… Долго он молчал, его окружение не смело издать и звука. Наконец Чингисхан промолвил: «Ты принес мне тяжелую весть о гибели моего сына. Я все понял, слушая твою домбру. Тебе полагается смерть за черную весть, но, так как ты сам не произнес ни слова, пусть будет наказана твоя домбра. Залейте ее горло свинцом!» С тех пор, – показывая всем поднятую домбру и отверстие и медленно поворачивая ее всем, сказал Есжан, – на ней появилось это отверстие. Горячий свинец прожег струны, и уцелели лишь две, и с тех пор на домбре всего две струны, – так закончил рассказ умелый домбрист.

– Да уж, спасибо, братишка, а теперь позволь мне. – Бахыт, взяв домбру, поднастроил ее по-своему, прошелся по струнам и, прежде чем начать, заговорил:

– А я вам сначала расскажу историю кюй «Адай», ее автор – наш великий Курмангазы. Он услышал легенду о том, как триста воинов рода Адай прогнали двухтысячное войско врага, и, удивленный, вдохновленный этим подвигом казахов, Курмангазы написал этот кюй.

– Как это, разве возможно такое – триста воинов и двухтысячное войско? – засомневались слушатели.

– Вот. Так все и думали. Но казахи – народ сообразительный, и они пошли на хитрость: привязали к хвостам лошадей бараньи шкуры так, чтобы они волочились по земле, и поскакали на врага. Шкуры, волочась, подняли такую пыль, что враги подумали, что на них идет многотысячное войско, и сбежали, не приняв боя. Вот о такой находчивости наших предков этот кюй.

В юрте девичьи разговоры закончились далеко за полночь – перемыли всем косточки, вдоволь насмеялись, помечтали о сказочной любви, попугали друг друга сказками про Албасты, Жезтырнак, другую нечисть и уснули. Только Забира, уставившись в верхнее отверстие купола, образованное шаныраком, в которое заглядывало звездное небо, долго лежала, не смыкая глаз. Вокруг юрты шла тихая ночная жизнь – стрекотали кузнечики, шумно взмахивая крыльями, пролетали ночные птицы, тревожно всхрапывали во сне лошади. В ушах Забиры, и волнуя, и тревожа, все продолжала звучать домбра. Перед глазами – руки Есжана, левая, проворно пробегающая вдоль струн, и правая, быстрыми, ритмичными движениями извлекающая чудесную трель. И его внимательные, цепкие глаза.

Перед тем как, наговорившись и насмеявшись, встали, чтобы разойтись, Есжан подошел к Забире, видимо желая пригласить на прогулку, но его, ерничая и смеясь, оттеснили сестры и увлекли девушку в юрту. Впечатления всего дня слились у засыпающей Забиры в одну красивую картинку: она, ничего не боясь, несется верхом на стремительном скакуне и рядом, не держась за уздцы, откинувшись назад и играя на домбре, скачет Есжан…

К концу лета загоревшая и хорошо отдохнувшая Забира уже начала скучать по Москве, институту и по взбалмошной, но честной и искренней подруге.

Все лето они переписывались. Таня, поверхностно описав, чем занята, тут же переходила к своей переписке с Андреем – так звали ее курсанта. Подруга была целиком поглощена им, искренне полюбила парня. «Сижу, плачу, – писала она, – и некому меня утешить, нет рядом тебя, любимая моя подруга. А плачу потому, что уже неделю нет от него писем…» Забира от души радовалась этому, где-то ревновала подругу к курсанту, да и грустила, завидовала немного. Она еще не встретила своего Андрея, а душа просила любви, тосковала: где ты, мой джигит?

5

Когда новый учебный год целиком подхватил, затянул встретившихся после долгой разлуки подруг в свой стремительный водоворот и они, поглощая новые знания, носились из общежития в учебный корпус, а там из аудитории в аудиторию, участвовали во всех мероприятиях, неожиданно пришла беда…

В этот день Таня получила какое-то письмо и, сославшись на недомогание, не пошла на репетицию пирамиды, составляемой большим количеством студентов в спортивных трико к ноябрьским праздникам. Забира была воодушевлена происходящим – настолько поглощала ритмика и узоры из молодых и здоровых тел в пирамиде, что душа пела и радовалась. Но после тренировок, войдя в комнату и застав Таню в совершенно непривычной для нее позе, расстроилась. Девушка сидела на кровати, обхватив руками колени, тупо уставившись в одну точку, и даже не заметила прихода подруги. Ее зеленые искристые глаза как будто потухли и подернулись болотной тиной.

Забира, опешив, присела на свою кровать и недоуменно смотрела на Таню. Потом осторожно подошла к ней, обняла озябшее тело, и тут Таню как будто прорвало: она безудержно зарыдала. Долго, захлебываясь, плакала, намочив ручьями слез блузку Забиры. Чуть успокоившись, показала на измятое письмо, лежащее рядом. Забира прочитала сообщение от Таниной тети: твоего отца арестовали, все очень серьезно, если что, отрекись от него, ты его уже не спасешь, тебе надо жить…

Таня, шмыгая носом, придавленно, с большими паузами заговорила:

– Помнишь… то комсомольское собрание, когда Богрову заставляли отречься от осужденных якобы за шпионаж родителей… помнишь, как требовали написать покаянное письмо… Иначе исключение из комсомола, а значит, и отчисление из института. И… она, бедняга, не выдержала – выбрала первое, отреклась от отца с матерью, подписала все, что от нее требовали. Она предала их… Меня тоже это ждет, я так не смогу… Я лучше умру, но не отрекусь от папы…

– Погоди, Таня, может, еще все обойдется, может, ошиблись его арестовавшие. Разберутся во всем и отпустят…

Забира долго не могла уснуть, да и пугали отсутствующие, широко распахнутые, ничего не видящие глаза подруги, видимые в свете огней от соседнего дома. «Как же так, – думала она, – ее отец дружил с самим Лениным, верно служил идеалам революции, и как же он может быть обвинен в предательстве и объявлен врагом народа? Ведь уже все позади, революция победила, все строится, меняется на глазах. И враги уже должны смириться с нашей победой, и откуда же эти враги могут браться? С другой стороны, советский суд не может просто так, без доказательств, обвинить человека в этих грехах, значит, есть его за что судить?» Мысли одна страшнее и непонятнее другой всю ночь будоражили Забиру. И очень жалко было подругу…

В тревожном ожидании прошел слякотный октябрь. Подруги так же ходили на занятия, но все заметили резкие перемены в поведении Тани. И все всё поняли, когда на месте того листка с осуждением лентяев, не работавших на субботнике, появилось объявление о комсомольском собрании, где предлагалось рассмотреть личное дело студентки Татьяны Григорьевой. Это значило, что органы известили институт об аресте отца.

Таня в преддверии собрания посуровела. Подтянулась, видимо внутренне готовясь к отпору. Придя со свидания с Андреем, она рассказала Забире:

– Андрей предлагает мне такой выход, давай, говорит, распишемся, поженимся. Ты возьмешь мою фамилию, и мы уедем туда, куда меня пошлют служить. И все забудут про эту историю с отцом.

– Но это же выход, Танюша, почему бы нет? Ты согласилась?

– Зоя, что ты, подруга? Это же значит признать вину отца. Это все равно что его предать.

– Но… Таня…

– Нет, нет и еще раз нет… Я ему отказала и… попросила забыть меня, ведь судьба моей семьи и моя могут ему навредить…

– И что, он согласился?

– Нет, он же любит меня. Но я ему твердо сказала, что я его с этих пор знать не знаю, что не люблю его и что пусть он катится к чертям собачьим…

– Но это же неправда! – ужаснулась Забира. – Как же так?!

– Конечно, неправда, я его люблю… Вот потому и не хочу, чтобы он из-за меня пострадал… И ты, моя хорошая, моя добрая подруга, на собрании, пожалуйста, молчи. Тебя обязательно спросят – поддерживаешь ли ты мое решение или осуждаешь. Ты тоже не навреди себе, скажи, что осуждаешь.

– Не-е-ет, я не смогу так…

И подруги, обнявшись, разрыдались.

Комсомольское собрание проходило в актовом зале общежития – высокие арочные окна, старинные, обшитые коричневой кожей кресла, меж окон – портреты Герцена, Белинского, Чернышевского и современных деятелей партии, на сцене огромное панно с профилями Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина.

Собрание началось с обычных ритуалов – выбрали председателя, секретаря, президиум. Выбранный председателем тот самый Петя, который весело шутил и заигрывал с Таней на субботнике, начал собрание строгим и сухим голосом:

– Сегодня на повестке дня собрания один вопрос – личное дело комсомолки, нашей сокурсницы Григорьевой Татьяны. Она одна из лучших студенток факультета, отличница, активистка. Со всех сторон проявила себя как сознательный и активный строитель коммунизма. Но, как сказал наш великий вождь Сталин, «сын за отца не отвечает» – в данном случае – дочь. Как нам сообщили наши доблестные стражи достижений великой революции, отец Татьяны оказался врагом народа. Под личиной одного из доверенных лиц Сталина, соратника самого Ленина прятался недобитый буржуазный элемент. Воспользовавшись своим высоким положением, он передавал секретную информацию нашим врагам, то есть оказался английским шпионом.

Весь зал зашумел, как улей: «Долой прихвостня империализма!», «Смерть врагам советского народа!», «Слава нашим бдительным чекистам!» Раздались свист и недовольный топот ног.

– Товарищи, соблюдайте тишину! Мы понимаем ваше негодование, но нам нужно выслушать дочь этого врага Татьяну, что она думает об этом, как настоящий комсомолец осуждает ли преступную деятельность отца. Григорьева, выходите на сцену, вам слово.

В полной тишине, цокая каблучками туфель по паркету зала, красивая и статная Таня вышла на сцену. В ее глазах читались непримиримость и уверенность:

– Мой отец всегда был верным служителем идей коммунизма, его терзали в застенках охранки, он оставил свое здоровье в рудниках Сибири.

И зал опять зашумел: «Знаем мы, какой он верный строитель коммунизма!», «Недобитый враг, отщепенец!», «Наши органы не ошибаются!»

– Тише, товарищи, тише! Григорьева, не надо перед нами обеливать своего отца – советские органы и суд не ошибаются. Поэтому, как слышите, собрание не принимает ваши защитные речи, никто вас адвокатом врага народа не назначал. У нас к вам только один вопрос: осуждаете ли вы преступную деятельность отца, как сознательная комсомолка, отрекаетесь ли от него?

– Нет…

Такое начало еще больше возмутило зал, свист и топот перебили ее речь.

– Товарищ Григорьева не совсем понимает важности этого момента, – начал с места свою речь, сняв свои толстые роговые очки и внимательно, примирительно посмотрев на Таню, сидящий в президиуме секретарь партячейки института. – Она, видимо, недопонимает, что если она сейчас не осудит отца, не отречется, то ее ожидает исключение из рядов комсомола, а это автоматически ведет к отчислению из института. Мы, как ваши старшие товарищи, заботимся о вас. Как здесь уже было сказано, Таня – одна из лучших студенток института, и мы не хотим терять такую будущую хорошую специалистку. Она нужна нашей активно строящейся стране. И если вы хотите дальше также учиться и трудиться на благо нашей Родины, то вам нужно просто отречься от отца. Подумайте еще раз, не спешите – решается ваша судьба…

– Мне нечего думать. Я знаю – мой отец невиновен, я не отрекусь от него…

– Та-а-ак, – пробарабанив по столу толстыми и короткими пальцами, продолжил секретарь. – Тогда вы очень и очень усугубляете свое положение. Оправдывая своего отца, вы подвергаете сомнению компетентность наших органов и советского суда. А это еще серьезнее, чем просто непризнание вины отца. Председатель, я все сказал, ведите дальше собрание…

– Итак, товарищ Григорьева, собрание повторяет свой вопрос: готовы ли вы отречься от своего отца и подписать соответствующие бумаги?

– Нет. Я не предам отца… Ничего подписывать не буду… – гордо вскинув голову, встряхнув упругой копной рыжих волос, с непокорным блеском зеленых глаз твердо произнесла Таня.

После долгих прений, гневных, полных осуждения выступлений председательствующий задал вопрос и Забире:

– Ералина, вы ближайшая подруга Григорьевой, как вы относитесь к поступку Татьяны?

У Забиры от жалости и несправедливости происходящего заныло сердце, перед глазами потемнело. Ей казалось, что это страшный сон и что вот-вот она проснется и опять увидит жизнерадостную, бесшабашную подругу. И когда председательствующий задал ей прямой вопрос, Забира с трудом встала, у нее подкосились ноги, земля ушла из-под ног, и она потеряла сознание…

А собрание единогласно приняло решение – исключить Григорьеву Татьяну из комсомола, ее дело отправить в НКВД.

На второй день после комсомольского собрания Таня не пошла на занятия. Забира хотела остаться с подругой, не хотела бросать ее одну в таком состоянии, но та отказалась от такого участия, мол, не навлекай на себя беды, иди. Таня сидела на подоконнике, когда к подъезду общежития подъехала черная легковушка, из нее вышли военные в синих фуражках с красными околышами. Таня подумала, что это за ней, распахнула окно, прыгнула с третьего этажа на булыжник и разбилась прямо перед этой черной машиной…

Самым страшным для Забиры после гибели подруги, невозможности ее похорон и поминок, так как ее тело увезли неизвестно куда, стал сбор ее вещей. Прикосновение к каждому предмету, к каждому ее платью, к учебникам и тетрадям вызывали почти физическую боль. Вот только-только подруга ими пользовалась, собирала все это, и вот они никому не нужны. Оставив себе на память некоторые из ее книг, Забира собрала все в коробки и узлы и сдала коменданту. Куда делись потом эти вещи, она не знала. До конца учебного года никто место Тани в комнате не занимал, и ее кровать, вызывая у Забиры тоску и уныние, пустовала…

6

Стало пусто и в душе Забиры. Впервые столкнувшись со смертью близкого человека, она долго находилась в оцепенении, ушла в себя. И даже приезд в благоухающую, сияющую снежными горными вершинами Алатау, активно строящуюся, зеленую Алма-Ату, жизнь с родителями не вызвали у нее привычного воодушевления и восторга. Она заметно повзрослела. Подолгу бродила по городу, чтобы убежать от навязчивых грустных воспоминаний о подруге, забыться в утомительных прогулках по душному летнему городу.

В одну из таких вылазок она увидела объявление, что в клубе рабочей молодежи состоится вечер, модная в то время встреча земляков, и на этот раз – кустанайцев. Забира сначала и не обратила на это внимания, потом подумала: а вдруг на нее придут родственники или те самые ребята из становища. И, чтобы немного отвлечься, решила сходить на это молодежное мероприятие.

После доклада о достижениях кустанайцев начался небольшой концерт. Чтецы прочли стихи, прославляющие становление нового Казахстана, певцы спели песни во славу строителей социализма, а потом на сцену вышел домбрист. Первые же аккорды вернули Забиру в тот теплый, насыщенный запахами степи вечер у юрты, вспомнились красноватые отблески костра на лице Есжана, волшебные трели его домбры. И вправду народ о домбре говорит: «Домбра в руках, мелодия в сердце». Как же тогда ей было хорошо! Вокруг любящие сестры, вводящие в краску их откровения и шутки, и… тогда еще была жива подруга Таня.

От нахлынувших воспоминаний у Забиры непроизвольно потекли слезы. Когда отзвучали последние аккорды домбры, ведущий объявил о завершении концерта и о начале танцев. Вся стоящая перед сценой молодежь, одобрительно захлопав в ладоши, пришла в движение. Забира, смутившись и не зная, как скрыть от любопытных глаз слезы, отошла подальше от веселой толпы и встала у стенки, затуманенными глазами поглядывая на происходящее.

Непроизвольно она выделила из всей толпы видного, красивого парня – крепкого, среднего роста, с горделивой осанкой, в котором чувствовались уверенность, сила, энергия и властность. В его не смуглом, светлом лице с высоким и широким лбом выделялись проницательные, умные, как бы привораживающие, манящие красивые глаза. Тонкие щегольские усы придавали мужественности. Во всей его стати читались родовитость и благородство. Вокруг него кучковались парни, девушки вились, заглядывая ему в глаза, открыто стараясь привлечь его внимание. Встретившись с ним взглядом, Забира смутилась и стала смотреть на веселящуюся толпу, но все непроизвольно посматривала на красавца: у нее было такое ощущение, как будто его глаза притягивают, как магнит.

Вдруг перед ней откуда-то появилась молодая казашка и затараторила:

– Здравствуй, Забира апа, здравствуй, наша хорошая! Ты не узнаешь меня? Это же я, дочь Макпал, мы в прошлом году были вместе на становище, жили в юрте!

Забира узнала ее, девушки обнялись. Тогжан, так ее звали, за год повзрослела, поступила в педагогический институт, чтобы стать учителем русского языка и литературы.

– Как ты здесь оказалась? – щебетала Тогжан. – Какая приятная встреча!

– Да вот увидела объявление о встрече земляков-кустанайцев и пришла. Подумала: вдруг кто из знакомых подойдет, и не прогадала. Рада тебя видеть! Как там сестры поживают?

– Все у нас хорошо, все живы-здоровы! Да только вот один парень сильно захворал! – задорно и хитро посмотрев на Забиру, блеснула карими глазами Тогжан. – Прямо аж разболелся!

– Кто это, чем разболелся? – не поняла Забира.

– Ой, как будто не догадываешься! Ладно, не буду томить. Тот самый домбрист Есжан все про тебя выспрашивает. Аж твоего адреса добивается.

Забира зарделась, смутилась. Но все время продолжала поглядывать на того парня. Перехватив ее выразительный взгляд, Тогжан сказала:

– Да ты, погляжу, забыла уже про того аульского домбриста, на Бикбая поглядываешь?!

– На какого Бикбая? – смутилась и потупилась Забира. Неужели у нее на лице написано нескрываемое любопытство? – Не знаю я никакого Бикбая.

– Как же? Сына Есмагамбет-бая – Бикбая вся Кустанайщина знает! Хочешь, познакомлю?

– Нет, нет, не надо!

– Да ладно тебе! Для этого и устраивают эти встречи, чтобы молодежь знакомилась и общалась. Пойдем!

– Нет, сказала, не пойду я! Лучше проводи меня, поговорим по дороге.

– Хорошо, иди к выходу, догоню.

На душной улице, полной гуляющей молодежи, вечерело. Закатные лучи солнца рельефно освещали снежные вершины Алатау. Над уходящим в темноту городом они блестели, румянились, маня свежей зимней прохладой.

Глядя на них, Забира вспомнила, как однажды отец взял ее с собой в поездку на горные пастбища. Сначала они доехали на служебной машине до аула, куда еще была дорога для автомобиля. Пообедали у трех юрт, попили кумыса и верхом двинулись дальше. Тогда маленькая Забира сидела на лошади с отцом и ничего не боялась. Удивилась, что хозяева на отдельную лошадь навьючили много теплой одежды. Зачем в жаркое лето столько теплой одежды, недоумевала она.

Но чем дальше они продвигались по горным тропам, тем холоднее становилось. Вот они уже надели на себя все теплое, осеннее. И не верилось, что внизу стоит несносная жара и духота. Постепенно зеленые скалистые, островерхие горы расступились, меньше стало зелени на каменистой земле, впереди завиднелась торжественная панорама гор. Эта картина врезалась в память Забиры на всю жизнь – уходящие под самые облака, покрытые холодными снегами, красивые и таинственные горы. Они были красивы, и в то же время в них таилась угроза: не подходи – заморожу, закружу, пропадешь среди моих крутых склонов. Ей было страшно представить, что может случиться, если оказаться там: вокруг холодные, ледяные теснины, студеный воздух запирает дыхание, колючий холод сковывает движения… Бр-р-р-р, Забире от своих фантазий и самой стало страшно. Но за спиной она чувствовала твердую и теплую опору – любимый отец, он не даст оказаться в этой стуже. А сейчас, издалека, эти горы завораживали, звали, манили…

– А вот и я! – прервала воспоминания Забиры неунывающая Тогжан, преградив ей дорогу и вышагивая перед ней задом наперед. – И я не одна. Знакомьтесь!

Забира обернулась и, от неожиданности столкнувшись с остановившейся Тогжан, чуть не упала. И совсем оробела, когда ее, уберегая от падения, схватил за плечо тот самый красавец со встречи земляков.

– Салем, красавица, салем, землячка! – проговорил он, когда Забира, справившись с волнением, встала рядом с Тогжан.

Оказалось, когда Забира ушла, Бикбай сам подошел к Тогжан и стал интересоваться Забирой: кто такая, откуда. И когда Тогжан все рассказала, он пожелал познакомиться и, бросив окружающих парней и девушек, отправился вместе с Тогжан провожать Забиру.

Вблизи Бикбай оказался еще интереснее, от него шла мощная притягательная энергия. Его красота наповал сразила Забиру. «Точно магнит, – думала она, – никогда еще не встречала таких парней…»

– Бикбай, – представился красавец.

– Забира.

– Забира, дочь Нуртазы Ералина? Знаю я вашу семью, известный твой отец человек не только в наших краях, но и во всей республике.

Дальше шли рядом, слушая веселую болтовню Тогжан. Когда прошли полдороги, Тогжан, как будто опомнившись, а может, поймав незаметный сигнал Бикбая, вдруг затараторила:

– Ой, что это я с вами плетусь?! Я же там подруг своих оставила!

И не дав опомниться Забире, побежала назад.

Когда парень и девушка остались вдвоем, Забиру окутало обаяние Бикбая. Она шла, как загипнотизированная, и позже даже не могла толком вспомнить, о чем они говорили. Его дальнейшее ухаживание приняла покорно и с радостью.

Постепенно боль от потери лучшей подруги вытеснил трепет ожидания встреч с Бикбаем. Не зря в народе говорят – живое тянется к живому. Ежедневные хлопоты, думы о будущем постепенно притупили горе, юная душа Забиры ожила, вновь появился блеск в глазах и интерес к окружающему. С волнением, из-за штор, краем глаз, чтоб не выдать себя, она выглядывала во двор, с нетерпением ожидая, когда Бикбай в условленное время появится у дома. Завидев его, идущего неторопливо, уверенной и твердой походкой, она тут же отскакивала от окна – не дай бог увидит ее. Приходила секундная слабость, сердце начинало отчаянно трепетать, она усаживалась на свою кровать, пережидая время, – не выскочит же она к нему, как ветреная девчонка, надо, чтобы он немного подождал. И сама себе удивлялась – откуда у нее знания этих маленьких женских хитростей, ведь никто этому ее не учил. Она умышленно заранее и не одевалась, чтобы растянуть это время его томления на улице.

Неторопливо прихорошившись, стараясь подавить душевное волнение и сделать обычное, равнодушное лицо, она чинно выходила к Бикбаю, и они шли на прогулку по вечернему городу. Их привычным маршрутом стала улица Арычная, с которой всю дорогу хорошо просматривались вершины снежной Алатау. Горы то ослепительно блестели, как грани драгоценного камня в лучах солнца, то ближе к закату нежно румянились, то были подернуты дымкой и смотрелись мягко и таинственно, как лицо дамы за вуалью, то их вершины закрывали легкие белые облака. Иногда их совсем не было видно, когда на город надвигалось ненастье. Виды этих чудесных вершин, шум воды головного арыка остались в памяти у Забиры как прекрасный фон встреч с молодым и интересным Бикбаем.

Бикбай вел себя сдержанно, никогда не переходил границ дозволенного, но, когда он случайно или намеренно задевал ее талию или плечо, подавал руку при переходах через препятствие, по телу Забиры как будто пробегал озноб, электрический ток. Постепенно осмелев, он стал приобнимать ее за талию, она испуганно отстранялась – не хотелось ей показаться покорной и смиренной. Но к концу лета они уже так привыкли друг к другу, что его рука на ее талии, приводя ее в несказанный, непередаваемый трепет, стала привычной, а расставаясь у дома уже в темноте, он, преодолевая ее сопротивление, обнимал, несмело целовал ее нежную шею, и его губы все тянулись к ее губам. Она сопротивлялась, уворачивалась и, вырвавшись из его объятий, убегала домой.

Но потом, лежа в постели, корила себя за свою ненужную неприступность, томилась, вздрагивала, представив на своих губах его горячие губы. Его глаза все время были перед ее глазами – манили, звали и соблазняли… И она думала: неужели это он – ее джигит, не ошибается ли она, не обманет ли он ее надежд? Ответом становился следующий томительный день, когда она с нетерпением ждала следующей прогулки. Дни и ночи, за завтраком, обедом, ужином, в разговорах с домашними – ее мысли были только о нем.

В такие минуты ей вспоминалась поэма про Кыз-Жибек[13] и Толегена, рассказанная ей отцом, когда она еще училась в школе. Эта пронзительная любовная история произвела на юную Забиру неизгладимое впечатление. События эти произошли, когда казахи еще переживали времена раздробленности: роды, племена воевали друг с другом, и этой ситуацией пользовались внешние враги – грабили, убивали, уводили в рабство беззащитных женщин, девушек и детей.

«Толеген был храбрым воином из рода Жагалбайлы. Его славившийся несметными богатствами отец Базарбай имел трех жен и от них девять сыновей, но все они умерли, когда вспыхнула холера. Тогда он взял еще шесть жен, и самая младшая из них родила ему сыновей Толегена и Сансызбая. Про юного Толегена говорили: «Красотой похож на ангела, нравом гурии он сродни». Он вырос, но, когда пришла пора жениться, старик Базарбай ни к кому не засылал сватов для своих сыновей. «Живы будут, – говорил он, – сами себе найдут невест, а скота на калым хватит у меня, даже если они засватают падишахских дочерей…»

Ни одна девушка из ближайшего окружения не нравилась Толегену. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, приехал в их край один купец. Узнав от людей, что бай Базарбай никому еще не внес калыма за невест для своих сыновей, пришел к Толегену и сказал: «Если тебе не нравятся здешние девушки, я укажу тебе один род, где непременно найдешь такую, которая пленит твое сердце. По берегу реки Ак-Жайык кочуют шесть родов шекты, именуемые алты-шекты. Среди них ты и найдешь себе подходящую невесту».

– А сколько дней пути туда? – спросил Толеген.

Купец сказал:

– Доедешь туда за сто дней, но есть и семидесятипятидневная дорога, однако целых сорок дней придется ехать по безводной пустыне, так что эта дорога не подойдет тебе…

Засели слова купца в сердце Толегена. Томился он еще долгих четыре года и решил ехать в край шектинцев. Велел он привести из табуна своего серого иноходца – тулпара, заказал для него седло и сбрую, отделанные серебром и золотом и украшенные алмазами и самоцветами. Собрал он себе дружину в поход, на сорок верблюдов-наров навьючил припасы дорожные, на двугорбых верблюдов навьючил слитки золота и стал готовить к выезду. Затем отобрал себе двести пятьдесят иноходцев и, как только наступил первый весенний месяц – наурыз, двинулся с караваном к далеким шектинцам.

С пути послал он к ним своих гонцов: «У кого есть красивые девушки – пускай покажут их мне. Понравятся иль не понравятся они мне, дарю за каждую по иноходцу». Все, у кого были красивые дочери, выслали их на дорогу – напоказ Толегену, но ни одна не пришлась ему по душе. За несколько дней он повидал двести десять девушек и отдал за них двести десять иноходцев.

Так он дошел до земель шектинцев. Шесть родов было шектинцев, правил ими хан Сарлыбай. Было у хана Сарлыбая шесть сыновей и дочь-последыш, красавица Жибек. И еще был у хана Сарлыбая визирь – акын Каршыга. Проницательно-мудрым был Каршыга и непогрешимо справедливым. Были у хана Сарлыбая девятитысячные табуны, гулявшие на выпасах. Наблюдал за ними визирь Каршыга-акын. Проведал Каршыга о приезде Толегена, решил повидать его: «Если он понравится мне, то, может быть, понравится и самой Жибек».

Так с ним встретившись и оценив по достоинству батыра Толегена, повел акын его к Жибек. Через много дней и ночей, повстречав на своем пути еще немало красавиц, Толеген и Каршыга-акын догоняют кибитку Жибек.

Вот так описывается красота Жибек в поэме:

Толеген с первого взгляда влюбляется в Жибек, а она, как положено, ведет себя скромно и просит соблюдения обычаев. Поэтому Толеген с Каршыга-акыном является прямо в становище ее отца, хана Сарлыбая. Хан, увидев богатый шатер Толегена, удовлетворенный тем, что сам Каршыга-акын нашел для его дочери достойного жениха, удивленный теми дарами – табунами, что привел с собой Толеген, дает свое согласие.

Но в это время собрались шестьдесят джигитов из рода алты-шекты, и возмущались они: неужели мы отдадим нашу Жибек чужаку – жагалбайлинцу?

И они решаются убить Толегена:

– Когда невесту поведут к жениху, мы подкараулим Толегена и отрубим ему голову. А Жибек мы окружим, скажем ей: «Выбирай из нас кого хочешь». А уж кого она сама выберет, к тому у нас зависти пускай не будет!

Кто-то этот разговор подслушал и предупредил Толегена. Толеген вызвал к себе Каршыгу и, опечаленный, просил его совета и помощи. Чтобы помочь жениху, акын скачет с ним прямиком в стан Жибек и, пользуясь своим влиянием, устраивает им свидание в юрте брата Жибек. Здесь они наедине признаются друг другу в любви, и эта их встреча так описывается в поэме:

По праву нареченного жениха Тулеген прожил в ауле своей невесты целых три месяца. Пришло время возвращаться домой, оповестить родителей. Приготовили коней, собрались в путь.

А Кыз-Жибек в эту ночь видела зловещий сон, который она понимает так, что Толегену грозит беда, что он едет навстречу своей смерти. Через свою невестку она передает эту весть Толегену, но тот, подумав, что это страхи влюбленной женщины, пускается в путь.

Большой путь оставил за плечами Толеген – приехал в родные места, застал в добром здоровье своих стариков-родителей. Устроил Базарбай пир, и на пиру спрашивает сына, чью дочь он сосватал. Рассказал Толеген отцу, как невесту нашел, кто и какая она.

Тогда Базарбай снова спросил:

– Когда ж ты, светик мой, думаешь ехать за невестой?

– Поеду, как только весна наступит, – ответил Толеген.

Тогда Базарбай сказал:

– Сынок мой, светик, у меня одна просьба есть к тебе: подожди до следующей осени. К тому времени я снабжу тебя всем. Если это надо будет, отправлю тебя с большой охраной. Что скажешь на это?

Понял Толеген, что недоволен отец тем, что он решил породниться с родом алты-шекты. Он знал о противостоянии племени Шекты, претендующего на верховное главенство, и родоплеменного объединения Байулы. А отец ждал, когда они передерутся, хотел воспользоваться ослаблением обоих противников и захватить верховную власть над всеми казахскими племенами Младшего Жуза под руководством его рода Жагалбайлы. И сказал тогда Толеген:

– Отец, ничем один род не выше другого. Знай: я ничью дочь не встретил и никого не полюбил.

Сказал и ушел. Рассердился Базарбай и приказал своим людям:

– Вижу, что сын мой не повинуется мне. Если кто-нибудь из вас узнает, что Толеген собирается все-таки ехать за своей невестой, свяжите его и приведите ко мне. Если кто вздумает провожать его – прокляну того!

Опасаясь угрозы старика Базарбая, люди дали ему слово поступить, как он велел. Отправился как-то Толеген с младшим братом на соколиную охоту. Нашел он в степи укромное местечко и стал собирать туда все, что нужно для дальнего пути.

Когда наступила весна, оседлал Толеген своего серого иноходца, достал из потайного места свою одежду, снаряжение и два мешка золота, навьючил золото на коня и, не обращая внимания на запрет отца, решительно двинулся в путь. Но, торопясь к любимой, пошел по короткому пустынному пути в семьдесят пять дней езды. В поездке по пустыне, где ни воды, ни деревца, и сам батыр, и его иноходец измучились и были на грани смерти от жажды. И Толеген мечтал только о том, чтобы добраться до озера Кособа. Но не знал он о том, что там его ждет подлый Бекежан, тоже мечтавший о женитьбе на Кыз-Жибек. Для этого он задумал подстеречь Толегена у этого озера. Не успел Толеген дойти до озера, как его, обессиленного, окружил отряд из шестидесяти разбойников Бекежана.

Толеген вступил с ними в неравный бой, успел уложить с десяток противников своей саблей, но подлый Бекежан из-за кустов выстрелил ему в спину из самопала. Пуля смертельно ранила Толегена, он упал с коня. Ограбив его, раздев, оставили умирать в пустыне. Разбойники, забрав его оружие и золото и уведя его серого иноходца, вернулись в свои кочевья. Никому ничего не сказав, продолжали жить своей жизнью. Так прошло семь лет.

На восьмом году после убийства Толегена решил убийца его Бекежан, что пора ему жениться на Кыз-Жибек. «Придется сказать ей, что я убил Толегена, – подумал Бекежан, – пока она верит в то, что он жив, не согласится выйти за другого».

Но негодяй не решился сказать об этом прямо и наедине с Жибек, надумал он открыться ей в песенном состязании с нею на первом же большом пиру…

Вскоре один прикочевавший на новую стоянку бай устроил по этому поводу большое пиршество, на которое пригласил и весь ханский аул. Приехала и Кыз-Жибек со всеми своими девушками.

Между джигитами и девушками началось, как водится, состязание в песнях – айтыс. Кыз-Жибек в этом состязании выступала уже шесть раз и каждый раз оказывалась победительницей. Вечером появился на пиру приехавший на сером иноходце Бекежан. Пройдя к юрте Жибек, он вызвал ее на состязание и через свои песенные иносказания признался в убийстве Толегена.

Убитая горем Жибек далее жила в полном одиночестве, ни с кем не общалась, на приехавших свататься и не смотрела. Прошли годы. Прослышав о ее красоте, приехал хан калмыков Корен, требуя отдать ему Жибек, иначе грозил разгромить и разграбить их аулы. Отец Жибек, хан Сарлыбай, не в силах противостоять Корену, решил покориться судьбе, отдать свою дочь калмыку. Услышав отказ Жибек, на аул напали войска хана Корена. Шестеро братьев Жибек были убиты, а хан требовал ее себе в жены.

Жизнь без любимого Толегена с немилым сердцу ханом не имела для Жибек никакой цены – лучше смерть. Подошла Жибек к высокому утесу, нависшему над озером, попрощалась с подругами, родиной и бросилась в воду.

Эта история любви теперь Забире представлялась совсем в другом свете – призрачный образ красавца Толегена теперь для нее воплотился в образе Бикбая. И также на их пути могло встать то, что она дочь коммуниста, республиканского прокурора, а Бикбай – сын богатеев. Ведь Толеген был убит только из-за того, что его отец не одобрил выбор сына: ему не нравился род Кыз-Жибек, и он надеялся, что эти роды ослабнут в грызне между собой и он, воспользовавшись этим, подчинит их себе. Поэтому он просил сына подождать со сватовством до следующей осени. Если бы его отец, не обращая внимания на эти усобицы и для примирения, как и положено, послал бы караван для сватовства, то одинокий Толеген не попал бы в засаду и не погиб.

Забира думала об их будущем: как обойти разницу в их происхождении, согласится ли отец на ее брак с Бикбаем и как к этому отнесутся его родители?