Настоящее. Крепость Мёрзлого Клыка. Восточная башня

Лавьен села рядом, удерживая обёрнутую полотенцем глиняную миску.

Пахло вкусно. Очень даже. Так, что аж слюнки потекли, но… имелся нюанс.

Еду готовили ургламы, а значит…

— Что это? — тихо вопросил Рей. Он спросил бы громче, да сил не хватало: постоянно клонило в сон, голова кружилась, а тошнота то и дело подкатывала к горлу.

— Человечьи потроха с луком и грибами, — ответила Лави, выдержала паузу и… звонко рассмеялась, узрев выражение его лица. Смех был приятный. Добрый, без издёвки. — Это куриный бульон, глупый. Ничего другого тебе пока нельзя.

— Спасибо, я не голоден. — Рей отвернулся к узкому, затянутому морозными узорами окну.

— Разумеется! — Лави помешала варево деревянной ложкой. — Наверное, сыт по горло собственной спесью. Как у неё вкус? Преотличный? Корочка хрустит?

Рей резко развернулся и встретился с бывшей наречённой взглядом.

— Ты служишь врагу, Лавьен! — выпалил со всей доступной в его состоянии яростью. — Служишь тем, кто годами разорял наши земли!

— А ты вот-вот умрёшь от истощения, — парировала серокожая. — И зови меня Бьёрг.

— Мерзкая ургламова кличка противна мне. Как и общество предательницы.

— Придётся потерпеть, если не хочешь угодить обратно в клетку. — Она зачерпнула бульона. — Давай, помогу поесть.

— Сказал же, я не голоден.

Лавьен вздохнула.

— Ты похож на обтянутый кожей скелет, — равнодушно изрекла она. — Ещё немного, и не то, что меч, а собственный корешок удержать не сумеешь, когда помочиться надумаешь.

Рей скрежетнул зубами. У неё даже шутки теперь ургламские, низменные и грязные!

И тем не менее, серая была права. Хоть пару ложек надо в себя влить, иначе есть риск уснуть и не проснуться. Один его сокамерник в лагере Драксуса умер именно так. От голода.

— Я сам, — прохрипел Рей, с трудом принимая сидячее положение.

— Как хочешь, — Лави пожала плечами и всучила ему и миску, и ложку.

Увы, ничем хорошим затея не увенчалась: рука тряслась, пальцы не слушались, ложка ходила ходуном. Рейнар облился и обжёгся, но до рта бульона так и не донёс.

Лавьен молча обтёрла его полотенцем. Молча забрала еду и начала с того, на чём остановилась: зачерпнула бульона, подула и поднесла к губам.

— Ешь.

Рей подчинился.

За первой ложкой последовала вторая, за ней — третья. Потом Рей перестал считать.

— Молодец, — похвалила серокожая, когда бульона в миске не осталось. — Теперь отвар.

Она подала кружку. Помогла сделать глоток.

— Умница.

Рей смежил веки. Какое кошмарное унижение! Если магистр Алого Ордена узнает, как он позволял темнокровой перебежчице кормить себя с ложки… да его повесят на первом же дереве, как изменника!

Лавьен тем временем подбросила дров в очаг и зажгла свечи. В комнате стало уютно и тепло.

— Помнишь, как облил моё любимое платье чернилами? — Лави уселась на край постели и посмотрела на него. Без злобы, без раздражения. Ласково так посмотрела. Как на товарища. На старого доброго друга. — Прямо накануне пира в честь Эльсова дня.

Рей на миг позабыл, что она предала свой народ, и ответил:

— В отместку ты прибила мои сапоги к полу, и наутро я чуть не свернул шею.

— Когда ты срезал мне косу, я плакала целую неделю!

— Отец меня выдрал, и я неделю не мог сидеть, так что квиты, — Рей не смог сдержать улыбки. — Короткие волосы, кстати, очень тебе шли.

— А помнишь, как застукал меня за колдовством у старого дуба?

— Когда ты едва не спалила коновязь и меня вместе с ней? Как такое забыть!

— А жабу помнишь?

— Жаба была преотличная! Я полдня за ней охотился. Хотел произвести впечатление.

— Тебе удалось!

— Я был ужасным ребёнком.

— Этого не отнять.

Лави посмотрела с теплотой.

— Ты улыбаешься, — сказала она, и Рей мгновенно помрачнел. Опустил взгляд.

— Поверить не могу, что ты служишь ургламам…

— Так было угодно судьбе, — отозвалась серокожая. — Ей же было угодно сохранить тебе жизнь. Не гневи богов, Рейнар. Они дали тебе шанс, не упусти его. А теперь отдыхай. — Она поднялась и укрыла его одеялом из волчьего меха. — Я вернусь завтра… если, конечно, ты вытерпишь общество подлой предательницы.

Прошлое. Большой Восточный тракт

Постоялые дворы гудели, точно ульи. Тут и там болтали такое, что волосы вставали дыбом.

В одном кто-то с упоением вещал о сбежавшей из-под венца принцессе-невесте и о том, как принц, очертя голову, рванул на поиски наречённой. В другом рассказывали, будто принцессу похитили и обесчестили ургламы, а принц объявил им войну и теперь собирает войско. В третьем утверждали, дескать принцесса-невеста оказалась колдуньей и превратила принца в жабу. Уже на границе с Ледой корчмарь очередного трактира в красках расписывал постояльцу, как принц накануне венчания застал невесту на сеновале с конюхом, убил обоих и скрылся в неизвестном направлении.

Что за кошмар! Кто вообще сочиняет такие небылицы? И зачем? Кому они нужны?

Лави куталась в плащ, согревалась тёплым вином и отчаянно надеялась, что распространяющиеся со скоростью степного пожара слухи не дойдут до отца.

Или дойдут, но он не поверит ни единому слову. Не поверит же, правда?

Путь выдался сложным, но от сложности этой Лави получала самое настоящее удовольствие. Впервые в жизни она справлялась сама. Сама! Договаривалась о постое, платила за номер, заказывала ужин. Решала, во сколько выезжать, куда и как ехать. И впервые она была одна. Совсем-совсем одна. Без удушающе-назойливой, суетливой свиты.

Лави насквозь вымокла под проливным дождём, подвернула ногу, повстречала самого настоящего зайца, наблюдала, как ярко алеет закат над Ленивой речкой. Заблудилась, объезжая разрушенный мост, вернулась назад и отыскала дорогу. Опят же, сама. Своими силами.

Уставшая, но бесконечно довольная собой, Лавьен добралась до родового замка… но уже на подъезде узнала, что случилась беда.

— Отец! Как ты мог? — Пыльная, грязная, лохматая и уставшая с дороги, Лави вихрем ворвалась в освещённую сотней свечей парадную залу, где родитель как раз совещался с вельможами.

Все разом смолкли и уставились на неё.

— Явилась. — Голос и взгляд отца не предвещал ничего хорошего, но Лави было плевать.

— Как мог ты арестовать бабулю? За что? Выпусти её немедленно! — Лавьен топнула ногой, как часто топала в детстве.

— Ширайни Луум совершила тяжкое преступление, — сухо отозвался отец. — Она склонила наследницу престола к богомерзким занятиям и развратила, приобщив к порочному чародейству.

— Отец!

— Не смей спорить! Я знаю всё. Под влиянием темнокровой старухи ты пристрастилась к ворожбе. Принц Рейнар узнал об этом и разорвал помолвку!

— Нет! — возопила Лавьен. — Неправда! Всё было не так! — Она кинулась к отцу и вцепилась в руку. Колени подогнулись, а слёзы хлынули из глаз. — Освободи бабулю, прошу тебя, папочка! Умоляю!

Авиан Мудрый смерил дочь суровым взглядом.

— Ты подвела меня, Лавьен, — сказал он. — Подвела всю Леду. О союзе с Инарией можно забыть, а ургламы уже на подходе. — Авиан перевёл дух. — Но я прощаю тебя, ведь ты ещё дитя. Настоящая же виновница сурово наказана и больше никого не собьёт с истинного пути. Никогда.

Лави похолодела.

— Ты изгнал её?

Авиан промолчал, и молчание оказалось красноречивей любых слов: Лавьен поняла всё и сразу.

— Нет… Нет! — пробормотала она, отчаянно замотав головой. — Что… что с ней сделали?

— Преступница Ширайни Луум казнена на рассвете, — изрёк Авиан, прозванный Мудрым за грамотные решения и Добрым за широту души. — Её повесили.

Лавьен едва не задохнулась. Она хотела закричать, но не смогла. Рыдания душили. И сердце, и разум отказывались верить в происходящее.

Бабулю… повесили. Повесили! Убили! Ширайни Луум больше нет. Нет больше мудрости, добрых глаз, ласковых слов, мягких наставлений. Нет больше бабули, самой родной и любимой. Отец убил её!

Да как же боги допустили это?

Ошарашенная, Лави опустилась на пол. Тронная зала кружилась и плыла перед глазами.

— Позволь хотя бы похоронить её по обычаю предков… — еле слышно выдавила Лавьен.

Ответ припечатал каменной глыбой.

— Тело сожгли, — сообщил отец. — А прах развеяли по́ветру.

Лави закрыла лицо руками и громко всхлипнула. На плечо легла тяжёлая длань.

— Но всё ещё можно исправить, — сказал отец.

Лавьен отняла ладони от лица и с непониманием уставилась на родителя. О чём он толкует?

— Вот, — Авиан протянул бутылёк тёмного ледийского стекла. Пробка туго сидела в горлышке. — Это снадобье готовили лучшие зельевары. Оно поможет.

— Но… как?

— Выпей, и чародейские силы покинут тебя навсегда.

Лавьен оторопела.

— Пей, — настаивал отец. — Избавься от мерзкого наследия ишидари, и я снова сосватаю тебя с пользой для Леды. Ты с честью послужишь своей стране, девочка.

— Пей, не бойся, — подпел кто-то из сановников. — Твоя кожа станет светлее, а ушки — не такими острыми.

— Ты сделаешься такой, как все.

— Ничего плохого не случится!

— Пей, если родной отец тебе дорог!

Голоса сливались в неразборчивый гул. Голова кружилась всё сильнее. Лица казались одинаковыми и на редкость уродливыми.

Пей! Пей! Пей! Пей!

Дрожащей рукой Лави откупорила снадобье. Все до единого взгляды устремились на неё. В зале стало тихо, точно в склепе.

На глазах отца и сановников, Лавьен поднесла бутылёк к губам и…

… перевернула вверх тормашками.

Густая тёмная жидкость с шипением вылилась под ноги. Вся. До последней капли.

Прежде, чем побелевший от ярости отец успел выкрикнуть её имя, Лавьен шарахнула склянку об пол и, протараторив заклинание, исчезла в клубах чародейского дыма…

Прошлое. Далеко к востоку от Леды

— Тебе здесь не рады. Проваливай! — Суровый горбун с обветренным лицом замахнулся кочергой, и Лави поняла, что перевести дух под крышей старого, покосившегося, но всё же сухого и достаточно крепкого коровника не светит. Опять придётся мокнуть под проливным дождём.

Путешествие длилось вечность. Скитаться без денег оказалось совсем не весело: то, что удалось выручить с продажи кулона, Лави спустила в первый же месяц. Она купила лошадь, но прогадала — полудохлая кляча пала на третий день пути. Пришлось идти пешком.

К концу второй недели Лави стоптала сапоги и стёрла ноги в кровь. Ночевать в тавернах и на постоялых дворах она не решалась — боялась напороться на людей отца: он наверняка отправил стражей на её поиски. Поэтому Лавьен сторонилась широких трактов, а на отдых устраивалась в перелесках да осинниках. Куталась в плащ, разводила маленький костерок и дремала вполглаза.

Путь лежал на восток. Далеко на восток. В бессолнечные земли, окружённые неприступными мрачными скалами. Где-то там среди серых бесплодных пустошей её обогреют, накормят, утешат и научат волшебству!

Обязательно научат. И примут как родную. Как-никак, мать её бабушки — самая настоящая ишидари!

Надо только дойти. Дойти, и сразу всё наладится, все проблемы мгновенно решатся. Иначе и быть не может!