В морозном зимнем воздухе раздался стук деревянных колотушек: клак! клак! Они отмеряли полночь – час, когда закрывались главные ворота, но бессонную Ёсивару[5] по-прежнему окрашивали багряные блики от фонарей.

В этот день отмечали праздник в святилищах Инари[6] и все веселые и чайные[7] дома молились о большом наваре. Под каждой крышей висели крупные фонари с именами тружениц, на алтарях подносили абураагэ. Тут и там красавицы томными голосами зазывали и брали за руки прохожих, которые, возможно, на самом-то деле просто шли на поклон в святилище Куросукэ-Инари. Не стихал радостный гогот и шум пирушек, бренчали сямисэны[8].

За суетой алой ночи со второго этажа борделя наблюдала одна женщина. В комнате спиной к окну сидел еще и мужчина, по всему видно – ее клиент. Он наливал сам себе подогретое саке.

– Жаль, мы не сходили в Куросукэ, – обратилась она к нему, выпуская изо рта белое облачко пара.

В святилище, расположенном на углу Второго квартала Кёмати, молились не только об успехе в делах, но украдкой еще и о любви. Местные жительницы очень почитали это место, несмотря на его скромный размер.

– На Хацуума[9] –то? Меня уже в лавке заставили Инари поклониться, да так, что слышать о празднике больше не могу. Нет уж, не для того я сюда притащился, чтоб опять поклоны отбивать, – проворчал мужчина.

От гуляний за окном его явно воротило, и он опрокинул в рот очередную чарку саке.

Женщина оторвала взгляд от изукрашенной улицы и обернулась к собеседнику. Тот снова себе наливал.

– Дружочек, не пора ли и меру знать? Вы сегодня многовато пьете.

Она опустилась на колени рядом и положила холодные пальцы на тыльную сторону разгоряченной ладони, сжимающей чарку.

– Заткнись! – вдруг заорал мужчина и отпихнул ее.

Напиток выплеснулся на циновку, а куртизанка, тихо вскрикнув, повалилась на пол. Гость даже протянул было руку, но тут же снова скривился, прищелкнул языком и вместо этого восполнил пролитое.

– Я, кстати, сегодня по пути видел местную ойран, – безразличным тоном и даже не глядя на упавшую бросил он.

Та молча поднялась и поправила прическу.

– Вот это я понимаю – женщина. В ней и лоск, и страсть… – И он предался воспоминаниям о пышной процессии. Его душа явно витала где угодно, только не здесь.

За окном запорошило – удивительно легко для этого месяца. В воздухе заплясали покрасневшие в сиянии бесчисленных фонарей снежинки.

– Выкупить ойран из большого дома стоит тысячу рё[10], – как ни в чем не бывало и даже с искоркой смеха в голосе сообщила ему женщина.

– Тысячу рё…

Тот задумался еще крепче. Видя, как переменилось его лицо, она чуть перевела дух.

В то время правил десятый сёгун из рода Токугава, Иэхару[11], и Ёсивара блистала в Эдо, будучи единственным увеселительным районом, существование которого признавало правительство. Каждую ночь три тысячи работниц принимали клиентов в самых разных заведениях, плотно притертых друг к другу и занимавших целых пять кварталов, однако только три из них могли по праву считаться «большими домами».

Лучшие из лучших куртизанок назывались ойран. Каждая из них отличалась редкой красотой, многогранными талантами, удивительным характером и волей – эти красавицы пленяли воображение всех мужчин в Эдо. Никого не удивляло, что даже за однуединственную ночь с такой исключительной женщиной большие дома требуют не меньше неслыханных пятидесяти рё. Ойран принимали у себя только настоящих богачей, а обычным обывателям такая птичка была не по средствам. Поговаривали, что освободить ее – то есть выкупить из заведения – стоило тысячу рё. От таких денег темнело перед глазами.

– Ну, если изловчиться, вполне подъемная сумма, – промолвил мужчина, не успела любовница с облегчением выдохнуть.

Она тут же воззрилась на него округлившимися глазами.

Огонек в вытянутом фонаре, который освещал комнату, вздрогнул. Клиент, однако, не удостоил женщину даже взглядом, только заулыбался собственным мыслям: «Если дела продолжат идти в гору, так, глядишь, и тысячу рё скопить – вопрос времени. А с такими деньжищами и первейшую ойран в Эдо выкупить – не пустые мечтания. Как, наверное, приятно держать дома такую жемчужину, и только для себя… Ха-ха, да я тогда в Ёсивару больше ни ногой».

Еще какое-то время он упивался мечтаниями, а потом проворчал, что как-то в комнате похолодало, и заполз под одеяло. Хмель, видимо, брал свое, и мужчина тут же засопел.

Поначалу красавица просто уставилась в никуда. Ее глаза опустели, и она долго так сидела не шелохнувшись. Вдруг по щекам покатились слезы. Она всхлипнула, но бесшумно, чтобы не потревожить сон храпящего гостя, и тихо заплакала, крепко сжав рукава, которыми утирала лицо. Грудь сдавило, и чем отчаяннее она пыталась подавить нахлынувшие чувства, тем безудержнее струились по лицу капли.

Вдруг ее лоб пронзила боль. От неожиданности она сжала голову руками. Виски пульсировали. Ее бросило в жар. Кровь неистово разогналась по жилам. Куртизанка почувствовала, как ее охватывает что-то чужеродное, никак не подчиняющееся воле. Слезы утихли, она зажмурилась и попыталась успокоиться, однако зловещее превращение неумолимо терзало ее. Дыхание сбилось, и несчастная скорчилась на полу.

– Заткнись, а?

Женщина распахнула глаза. Мужчина лежал отвернувшись, и одеяло мерно поднималось и опускалось в такт его дыханию. Видимо, он просто бормотал во сне.

Ничего не выражающим взглядом красавица буравила его спину. Она все еще обливалась холодным по́том, но боль ушла. По ледяной щеке прокатилась новая слеза.

Разрозненные снежинки невпопад засыпали земли Ёсивары, а в глазах и слезах женщины, будто отблеск фонарей, зажглись кровавые огоньки.