Особенности установления карантина на русско-шведской границе в этот период были сопряжены со спецификой организации пограничной охраны (которая была результатом Столбовского мира 1617 г. и отделила Ингерманландию, новую шведскую провинцию, от Новгородской земли). После демаркации границы на этом участке (в марте 1618 г.) серьезного режима контроля ее пересечения не возникло. Все изменили карантинные мероприятия.

С. М. Шамин в подробностях рассмотрел вопрос о том, как влияли вести из Европы о распространении там эпидемий на политику московских властей. По наблюдениям ученого, только с началом войны с Речью Посполитой в 1654 г. эпидемия распространилась в русском войске, что привело к чрезвычайным мерам, предпринятым Никоном; после этого, с 1660-х гг., московское правительство по курантам отслеживало «появление очагов заразы» в Европе (Шамин, 2011, 210–211). Однако еще в 1629 г. именно слухи об эпидемии в шведских балтийских владениях заставили московское правительство, еще не имевшее курантов и регулярных известий из Европы, предпринять меры по предотвращению чумы в приграничных областях.

С весны 1629 г. в Южной и Центральной Европе пронеслась чума. Она моментально пролетела Италию и Германию и достигла южного берега Балтики уже к октябрю 1629 г. (Делюмо, 1994, 85; Самаркин, 1976, 195). С сентября по начало декабря 1629 г. в Нарве и Ивангороде действительно бушевала эпидемия. Самый серьезный мобилизационный поворот, фактически создавший русско-шведскую границу в качестве укрепленной линии, был вызван слухом о распространении в Ингерманландии (и в Швеции в целом) «морового поветрия», впервые появившимся в октябре 1629 г., потом опровергнутым другими слухами. Очень скоро известия об этом достигли приграничных районов Московского государства, и правительство приняло срочные меры. Новгородские власти инструктировали заставных голов посылать «для вестей» только надежных крестьян и только в ближайшие к границе местности[23]. Позднее известия о моровом поветрии возникали и в мае, и в августе 1630 г., однако границы уже не открывались.

2 октября 1629 г. в Новгород пришло известие из Сомерской волости, приграничной местности в западной части Новгородчины. 28 сентября к приказчику явилась девка Авдотьица, жительница д. Корино Старопольской сотни, побывавшая на шведской стороне. Допрошенная, она показала, что в Нарве и Нарвском уезде началось «моровое поветрие» и между Нарвой и Ивангородом в целях безопасности разобран мост через Нарову. Эти известия были подтверждены в тот же день вернувшимся из Ревеля новгородским посадским человеком Артюшкой Григорьевым[24]. Источник его информации был своеобразным: он и другой новгородец Яков возвращались из Швеции вместе с нидерландским купцом «Самуйлом Леонтьевым» (купцом Самуилом Браувером) (о нем подробнее: Селин, 20146). Последний, будучи в Нарве, отправился к наместнику за проезжей грамотой и после визита к наместнику тут же передал своим спутникам, чтобы они, не мешкая, уезжали из Нарвы, так как там началось «моровое поветрие». Новгородские власти не впустили купцов в государство и выслали их за границу, после чего предупредили псковских воевод, чтобы те поставили заставы на границе с Ивангородским уездом Ингерманландии[25] (об этих мероприятиях псковских воевод мне неизвестно).

На следующий день новгородские власти (а первым воеводой в городе был боярин кн. Д. М. Пожарский) начали предпринимать решительные меры по укреплению границы. Все важнейшие дороги, сухопутные и водные, были заперты острожками и заставами. Произошло распределение участков границы, проходивших по Новгородскому уезду между заставными головами, в ведении которых находились «сторожи», т. е. маленькие караулки на проселочных дорогах и тропках.

Самый западный участок охранял Иван Захарьевич Баранов, в ведении которого было трое детей боярских, посланных «дозирать сторожи» от Сомерского острога до Тесова, а в другую сторону — от того же острога до Псковского уезда (с 4 октября его сменил И. И. Шипилов). Следующий участок ориентировался на Тесовский острог (эта застава перекрывала сухопутную Ивангородскую дорогу), где командовал голова П. С. Обольянинов; у него в помощниках было пятеро детей боярских и 20 стрельцов. Он также должен был выставить сторожи на запад — до Сомерской волости, на восток — до Тигод-ской заставы, закрывавшей дорогу из Новгорода в Нотебург/Орешек. На последней головой служил Андрей Путилов, с тремя детьми боярскими и 10 стрельцами. На западе он сходился с зоной ответственности Тесовского острога, на севере — с Лавуйской заставой, закрывавшей дорогу между Ладогой и Нотебургом/Орешком. Там головой был назначен Василий Неелов. Ему было поручено взять из Ладоги двоих детей боярских и 10 стрельцов и казаков и охранять пространство от зоны Тигодской заставы до Волховского устья. На Волховском устье заставой стоял Д. С. Пущин, также с двумя детьми боярскими и 10 стрельцами и казаками из Ладоги.[26] На этом охраняемая линия границы осенью 1629 г. кончалась; только весной она была продолжена на восток. Стрельцы, отправленные из острожков на дальние заставы, должны были правильно снабжаться. По жалобе стрельцов в декабре 1629 г. заставному голове в Тесове было приказано отправить на небольшие сторожевые посты крестьян с санями, для подвоза сена и провианта[27].

Заставы вдоль русско-шведской границы в 1629–1630 гг.

Ладожский воевода В. Ф. Неплюев получил указание обеспечить назначенных на заставы Василия Неелова (на Лавую) и Дмитрия Пущина (на Волховское устье) стрельцами и казаками (по 10 человек на заставу). Воеводе предписывалось не пропускать едущих из Швеции русских и «немецких» купцов с товарами и не селить их в Ладоге и отправить за границу посадских людей в качестве лазутчиков[28].

Большого энтузиазма мероприятия Д. С. Пущина по закрытию границ у сельского населения не встретили. То же самое было и в других местах. Посланный Пущиным в Маасельгский погост казак Оська Пиркинский не смог получить у приказчика в поместье дьяка М. И. Милославского крестьян для службы на заставе, причем приказчик, пользуясь, вероятно, авторитетом своего господина, ответил резко: «...ранее не давали и впредь не будем давать»[29].

Исполнительный Пущин не только преградил дорогу возвращавшимся в Московское государство торговым людям — новгородцам Острату Богомолову, Степану Боброву, Ивану Гаврилову, но и возвратил на границу приехавших из Швеции ладожан — Темку Игнатьева и Василия Лешкина[30]. В допросных речах задержанных говорилось, что ни с какими признаками эпидемии в Шведском королевстве они не сталкивались, однако новгородские власти отказались этому верить и писали Д. С. Пущину: «...про моровое поветрее они тебе не сказали воровски для того, чтоб им проехать в Великий Новгород». Воевода кн. Д. М. Пожарский настаивал на высылке их назад за границу[31].

За задержанных купцов перед воеводой ходатайствовали их новгородские товарищи. Они жаловались на скорбное положение неудачников: те стоят в Волховском устье, «а к берегу не припущены», теперь суда в Московское государство не пропускают, а «в судех ездити не уметь». 29 октября воевода вынес резолюцию: «...отписати на заставу, велеть поставити на заставе в деревне»[32]. В ноябре новгородские купцы писали в челобитной, что легально были отпущены для торговли в Стокгольм, но по возвращении уже больше 20 недель стоят в Волховском устье и вконец разорились. В связи с общим послаблением режима они просили их отпустить: «А ныне, государь, по твоему государеву указу з застав заставщиков сняти и в Неметцкую землю и из Неметцкой земли на Русь пропущати велено»[33].

Несколько осенних и зимних недель прожили бедолаги-новгородцы в устье Волхова, пока не было получено разрешение пропустить их в пределы Московского государства[34]. При этом единственного из купцов, которого приказано было оставить за границей (Семейку Глазкова), Д. Пущин не мог отослать назад, так как и Волховское устье, и Ладожское озеро близ него в ноябре замерзло[35]. В январе 1630 г. воевода боярин кн. Д. М. Пожарский разрешил Д. С. Пущину пропустить задержанных на заставе новгородцев и впредь до распоряжения пропускать через заставу «также и свейских и всяких торговых людей, кто едет из здоровых мест с проезжими грамотами»[36].

В наказной памяти заставным головам подробно разбирались задачи, стоявшие в ситуации опасности проникновения в Московское государство эпидемии. Тесовский заставный голова Петр Обольянинов должен был, прибыв на место, проверить справедливость слухов о «моровом поветрии» в Ивангороде; до получения точных известий ему следовало следить, чтобы из-за границы «по большим дорогам и малым стежкам и по перевозам никто не прошел»; во всех возможных местах перехода голова должен был поставить малые заставы. На заставную службу следовало определить по два крестьянина и по стрельцу. Для «досмотра» застав к нему прикомандировывались дети боярские; им следовало смотреть, чтобы через заставы «никто не прошел и не прокрался». Заставный голова получал власть отправлять своих гонцов на крестьянских подводах, но требовалось брать эти подводы с тех людей, у кого лошади есть, поровну, «для того, что дело великое и подводы для того дела доведетца имати не по дозору не по живущим вытям, потому что многие крестьяне у дозорщиков утаены, в дозорные книги не написаны, а иные после дозорщиков вновь пришли и тягла с волостными людьми не платят, живут в избылех». Последнее место наказа было реакцией на челобитную тесовских дворцовых крестьян, которые жаловались новгородским властям на самоуправство заставного головы П. С. Обольянинова, в частности, на то, что он разослал по заставам крестьян вместе со стрельцами и «подводы у нас поймал насильно», «а в окольных погостах в боярщинах имати не велит»[37].

Посмотрим, как на заставах велся сбор информации и насколько она была достоверна, насколько предпринятые меры действительно могли противодействовать эпидемии.

В Тесово Петр Обольянинов прибыл 4 октября 1629 г. В этот момент на Тесовской пристани находились приехавшие из шведских владений новгородские купцы Ефим Жеревля, Ждан Рохнов и Савка Иванов. Они привезли из Яма соль и хмель. По словам купцов, они выехали из Яма за неделю до Покрова (примерно 23–24 сентября), проведя в Ивангороде около четырех дней. Они полностью отрицали факт эпидемии в Нарве и Ивангороде, и на вопрос (видимо, прозвучавший) о мосте через Нарову отвечали, что он цел. П. С. Обольянинов, однако, не пропустил ни их, ни случившихся в Тесове «немецкого» купца и ивангородского торгового человека Михалку Сысоева в Новгород, но отослал их всех за границу. Он также устроил три «дальних» сторожи — в Зве-ринском монастыре, в д. Бежаны на Луге и в д. Слудицы на Оредеже, закрыв таким образом возможные дороги в Московское государство[38].

8 октября 1629 г. из Ямгорода в Тесово приехал сын боярский Григорий Елагин, провожавший, видимо, по поручению новгородских властей, какого-то шведского подданного за границу. С ним ездил в проводниках дворцовый крестьянин Минка Хомутов. По дороге они проехали заставу в д. Сторонье, которую охранял помещик Елизарий Судаков с крестьянами. Очевидно, вскоре после того, как Елагин уехал по направлению к границе, началась тревога, в связи со слухами об эпидемии в Ингерманландии, после чего тесовский голова выставил еще одну заставу, «на Ямской рубеж на Лугу-реку в деревню Бежаны». Однако и Г. Елагин, и М. Хомутов разминулись со стрельцами, посланными на заставу, и, возвращаясь из «зараженных» мест, приехали в Тесово. Голова тесовской заставы П. С. Обольянинов отправил обоих, и сына боярского, и крестьянина, в сопровождении стрельцов назад, на границу, в д. Муравейно ожидать указа новгородских воевод. При этом Г. Елагин успел сообщить П. С. Обольянинову о том, что встретил в Сторонье Ивана Судакова, приказчика Сомерской волости. Судаковы рассказали Г. Елагину о «моровом поветрии» в Нарве, где примерно месяцем ранее вымерло два двора, но с тех пор смерти прекратились[39].

Другая отписка П. С. Обольянинова в Новгород указывает на еще одну «сторожу», подчиненную Тесовскому острогу, на Оредеже, в районе Егорьевского погоста (совр. д. Нестерково), и на Луге, в д. Бежаны[40].

Новые сведения об эпидемии пришли в Тесово 14 октября, когда в острог с известиями пришел дворцовый крестьянин Никита Тишкин, ходивший в Ингерманландию в д. Выра и в Ям, посылавший своих заграничных друзей во Врудский погост. Эпидемия к тому времени распространилась уже за Ям, в д. Ямсковицы, но нигде более, кроме городов Ям и Ивангород, случаев заболевания не было зафиксировано. Пришедший из-за границы сомерский стрелец сообщал также, что в Нарве в конце сентября было «моровое поветрие», равно как и на Наровской мельнице, на Горах и на реке Росоне. Однако, по слухам, эпидемия там прекратилась[41].

12 октября возвратившийся в Сомер-скую волость крестьянин Андрей Якунин сообщил, что в Нарве умерло двое и около десяти человек — на Нарвской мельнице. Нарвский наместник уехал из города в Копорье, а его жена — в Ямгород, «на то время моровое съезжали». «А ругодивские полатники с ыванегородцы сходятца». Однако в настоящее время люди от эпидемии не умирают[42]. 26 октября 1629 г. до сомерского заставного головы И. И. Шипилова дошел наказ от новгородских властей об устройстве застав на всех местах возможного пересечения границы, «накрепко от морового поветрея», а также послать за границу в лазутчиках «лучших» крестьян. Всего Шипилов мобилизовал 30 человек для охраны застав. 23 октября к нему пришел вернувшийся из Ямского уезда крестьянин Никифорко Парфеев, побывавший у родственников в двух верстах от Яма. Они поделились паническими слухами о распространении эпидемии на восток от Нарвы, в Ивангород. По их словам, и «на Яме пострелило дву человек октября к 22-му числу в ночи». Другой крестьянин, бывший в Ивангородском уезде «на Талом Ручью в здоровой деревни», где крестьяне сообщили ему о том, что эпидемия действительно была и в Нарве, и в Яме, и в Ивангороде, но теперь случаев заболевания нет.[43]

21 октября ладожский воевода смог сообщить в Новгород о том, что ему удалось узнать об эпидемии с помощью лазутчиков. Крестьяне Нотебургского уезда рассказали ладожскому посадскому человеку Климу Гордееву, что в Нарве действительно была эпидемия, во время которой вымерло до полусотни человек; наместник уехал на ивангородскую сторону «и заставы по дорогам поставил и мост через Нарову-реку розломал». Неспокойно было и в Нотебурге: тамошний наместник посылал земца в Ивангород «для проведыванья морового поветерья»; вернувшийся земец лишь подтвердил слухи. Другой крестьянин «на Ореховщине» Сава Третьяков рассказал, что подошедшие к Невскому устью корабли не пропускают по Неве; на самом устье шведскими властями устроена застава; при этом ни в Нотебурге, ни в уезде эпидемии нет (это подтвердил ходивший за границу крестьянин Томилко Кубасов[44]). На заставе в Медвед-ском монастыре (на Волховском устье) Дмитрий Пущин задержал карбас ладожа-нина Прохора Гиблого, возвращавшегося из Швеции; там же находился и московский купец с товаром и, главное, с грамотой из Стокгольма в Москву к государю от «галанского посланника, который посланник был у государя в Москве». Тогда же, видимо, в устье был задержан и уже упоминавшийся пришедший из Швеции корабль с новгородскими купцами Остратом Богомоловым и другими. Воевода В. Ф. Неплюев запрашивал новгородские власти о том, как ему поступить с той грамотой[45]. Одновременно крестьянин Иван Кононов был послан с Лавуи в д. Вагреселка Нотебургского уезда. Он также сообщил о прекращении эпидемии, а также о том, что приходящие корабли через Невское устье не пропускают, там стоит застава. По Ингерманландии ходит слух о том, что восточнее Наровы, на р. Росона, вымерло две деревни[46]. Еще 15 октября со слов ярво-сольских крестьян лазутчики рассказывали, что нарвский наместник с женой бежали из Нарвы[47].

20 октября 1629 г. еще один лазутчик возвратился в Тесово. Крестьянин ездил в д. Закерновье Копорского уезда. Он встретился там с крестьянами Ивангородского уезда, привезшими королевский хлеб. По словам этих крестьян, опасность эпидемии в Нарве сохраняется, мост между Нарвой и Ивангородом разобран, но восточнее Наровы «поветрии» нет, а нарвский наместник через Ямгород поехал в Копорье и Нотебург[48].

Для уточнения этих данных на заставу в д. Бежаны на р. Луге был послан сын боярский Афанасий Еремеев, который 30 октября вернулся в Тесово с отчетом о первых принятых мерах. Прибыв на заставу, он снесся с соседней заставой в д. Муравейно, выставленной из Сомерской волости. По его данным, эпидемия в Нарве была в сентябре и уже несколько недель как прекратилась. Вскоре в Тесово явились еще крестьяне, ходившие в Зарецкий погост, и подтвердили эти сведения. По их словам, также нарвский наместник, спасавшийся от эпидемии в Нотебурге, поехал обратно, через Копорский уезд в Нарву[49].

Новую панику в Новгороде посеяли известия, принесенные из Ингерманландии 11 ноября сомерским крестьянином Вторым Никифоровым. По его словам, в Нарве вымерло семьдесят домов, а в Ивангороде — тридцать семей; все «лутчие торговые люди», спасаясь от эпидемии, разъехались по деревням, а в Ямгороде вымерло четыре семьи. Между всеми городами (Ивангородом, Нарвой, Копорьем) стоят заставы, через которые никого не пропускают. Получив эти известия, новгородские власти велели усилить меры безопасности на границе[50]. Сомерский голова жаловался в Новгород, что не получает новых указаний, а посланный в гонцах Федор Бестужев не вернулся из Новгорода в Сомро[51].

Посланный устраивать заставу в Тигодском погосте А. И. Путилов доносил новгородским властям, что выставил пять застав между Лавуйским острогом и Тигодским погостом и пять застав между Тесовским острогом и Тигодским погостом, «по заставам указал беречь накрепко и заказ учинил всяким людям». С момента заступления Путилова на Тигодскую заставу мимо выставленных им постов никто не проезжал[52]. Путилов просил разрешения брать на заставную службу крестьян не только из Тигодского и Солецкого, но и из других погостов[53]. Новгородские власти потребовали от Путилова добывать еще сведения об эпидемии, воевода велел, «чтобы проведывал подлинно»[54], видимо, несколько не доверяя однозначно положительным известиям.

В ноябре 1629 г. подчиненный А. И. Путилову голова заставы в Солецком погосте Иван Путилов писал боярину кн. Д. М. Пожарскому, что, в соответствии с распоряжением властей, заставы в его районе укреплены, по заставам «непрестанно всякий час ходят люди». Путилов послал за границу стрельца Афанасия Васильева сына Новгородца, который, впрочем, уже три дня как не возвращался. Возможности послать лазутчиков в Ивангородский и Копорский уезды у головы не было, да и, по его словам, оттуда в близлежащий Нотебургский уезд никто и не приходит, равно как и из Нотебургского уезда — в Солецкий погост, поэтому узнать что-либо про моровое поветрие в Ингерманландии не представляется возможным[55].

Костовская (Тигодская) застава, заперевшая Ореховскую дорогу в непосредственной близости от границы 1617 г., была организована именно в связи с потенциальной опасностью распространения эпидемии с территории Шведского королевства, в ряду мер, предпринятых новгородским воеводой кн. Д. М. Пожарским в начале октября 1629 г. Костовская застава называлась так по расположенной рядом деревне Костово/Костуя; часто именовалась также заставой в Ильинском погосте, Тигодской заставой). Ей в каком-то смысле предшествовал «городок» в Ильинском погосте, известный во второй половине XVI века[56].

Новгородец Андрей Иванов сын Путилов начал устройство заставы 10 октября 1629 г., выведя линию из 10 небольших постов в сторону Лавуйской и Тесовской застав, расставив там стрельцов. Согласно его отчетам, граница была заперта наглухо и всякое движение через нее было остановлено. Вскоре после прибытия Путилова на заставу на него пожаловались окрестные помещики. Они утверждали, что Андрей Путилов и его 10 стрельцов, присланные «для немецкого морового по-ветрея», требуют с них крестьян на заставы и подводы для перевозки стрельцов. Путилов предъявил им наказ, выданный в Новгороде, но помещики оспорили то, что содержание наказа относится именно к ним. «А в наказе, государь, у Он-дрея написано: велено на заставу людей имать государевых дворцовых и митрополичьих и манастырских и помещицких, а тово, государь у нево в наказе не написано, с коих погостов и волостей и за сколько верст людей на заставу имать». Требованием дворян было уравнять их с другими землевладельцами в числе крестьян и подвод, поставляемых на заставу. В челобитной помещиков упоминается и более ранняя застава в Тигодском погосте: по словам помещиков, прежде назначенный на заставу «для морового поветрия» Алексей Третьяков брал крестьян и подводы поровну со всех землевладельцев[57].

Вскоре была подана еще одна челобитная помещиков. В ней названа иная численность людей, назначенных с Андреем Путиловым: с ним якобы были присланы трое детей боярских и 20 стрельцов; требования же помещиков были такими же: уравнять заставные повинности[58]. В конце ноября 1629 г. игумен новгородского Духова монастыря Леонид жаловался на А. И. Путилова, якобы тот, приехав к монастырской вотчине на Оломне 23 ноября, «правил корм себе и стрельцам, да на разгон взял 3 человек на Ореховскую дорогу», тогда как дворцовые крестьяне Ладожского порога не снабжают Тигодскую заставу. Он требовал указания Путилову уравнять духовских крестьян с дворцовыми в заставных повинностях[59]. Новгородские власти укоряли голову в том, что тот допускает «избылых» крестьян, требуя распределять поставки поровну между всеми крестьянами погостов, приписанных к заставе, повторяя требование: стоять на заставе «с великим береженьем»[60]. Однако Путилов отвергал обвинения: он-де вовсе не брал кормов с духовских крестьян; только после своего дозора заставы на Оломне указал крестьянам духовской деревни Глажево прислать двух человек на Оломенскую заставу, а третьего отправили за границу узнавать новости[61].

В конце ноября 1629 г. А. И. Путилов писал в Новгород об исполнении им наказа, полученного в начале месяца: «...велено, государи, по наказу и по памете на заставах во всех местех стояти с великим береженьем, штоб в государеву сторону мимо застав нихто не проехал <..>ми дорогами и малыми стешками...» Путилов оправдывался в своей отписке новгородским властям: его наказ не говорит напрямую, «с которых погостов и за сколько верст на заставу людей имать». В ведении головы была охрана границы в Тигодском и Солецком погостах, следовательно, он и отягощал повинностями эти два погоста. При этом местные помещики просили голову уравнять их в повинностях с другими погостами, однако на это ему нужна была санкция новгородских властей[62].

В декабре 1629 г. крестьяне, вернувшиеся из-за границы на Костовскую заставу, сообщали, что «в Орешке, в Кореле и в Выборе[63], в тех городех и в уездех от морового поветрея дал Бог тихо, а про Ивангород и про Яму и про Копорью сказали» неуверенно. Однако, по верному замечанию головы А. И. Путилова, местности, которые он охраняет, с уездами этих городов «мало сходяца». Еще один крестьянин, Максимко, побывавший в Нотебургском уезде, принес примерно те же новости, но с предположением, что в западных городах «моровое поветрие от ратных людей», а в уездах эпидемии нет.

Он также сообщил, со слов ингерманланд-ца Фомы Сокольникова, что нарвский губернатор из Нарвы уехал в Кексгольмский уезд; комендант Ивангорода «Камарей» уехал в Нотебургский уезд, в Куйвошский погост, «с Якова Пунтосова[64] прикащиком с Федором с овдием». У Сокольникова была возможность общаться и с одним из слуг этого «Федора». Тот сообщил, что его господин был послан в Выборг по военной надобности. Вернувшись в Куйвошский погост, он рассказал, что Выборг заперт по неизвестной причине, незнакомых людей внутрь города не пускают; для всех остальных открыты одни ворота.

Еще один крестьянин, вернувшийся из-за границы 14 декабря, сообщил, что эпидемии в Копорском уезде нет; в Нотебурге же ожидают наместника; по его возвращении предполагается поставить на дорогах заставы. Житель Нотебургского уезда советовал русскому крестьянину: «...и вы-де ходите к нам с великим береженьем, погубите себя и нас»[65]. Новгородские власти, всполошенные новыми известиями об эпидемии, указали Путилову запереть заставами границу: «...ты б на заставах стоял неоплошно для всех мест и про моровое поветрее проведывати посылал от себя за рубеж в здоровые места тутошних и окольных самых лутчих крестьян, кому мочно было верити... И того беречи накрепко, чтобы в государеву сторону из-за рубежа мимо заставы большими дорогами и лешими малыми стежками нихто не прошол и тайно не прокрался»[66]. Фактически повторялся прежний наказ, несмотря на доходившие из Луги известия о прекращении эпидемии в Ингерманландии.

18 декабря А. И. Путилов послал за границу служку Макарьева монастыря Гаврилку Васильева. Через неделю, 25 декабря, тот вернулся из-за границы. Он ходил в с. Поречье соседнего Ярвосольского погоста к иеромонаху Герасиму. По словам Герасима, большая эпидемия охватила ненадолго до этого Нарву: весь город, по его словам, вымер, «всего в дву полатах дым курица». В Ивангороде же вымерло 17 русских человек, в Або и Выборге эпидемия если и была, то давно унялась, а в Нотебургском уезде и не начиналась. Герасим также сообщил, что по приходам Ингерманландии была разослана грамота о богомолье в честь того, что на шесть лет заключено перемирие между Швецией и Речью Посполитой (Герасим даже прочел такую грамоту служке). Теперь же до Ингерманландии докатились последствия войны в Ливонии: в Ярвосольском и Лопеком погосте шведские власти собрали 64 подводы, половина из них была отправлена в Невское устье, к «Спасу в Канцы», откуда привозимых морем «битых и раненых и больных» шведских военных везли в Финляндию. Другие 32 подводы власти отправили в Нарву[67]. Новгородские власти в ответ на такие известия указали Путилову неоднократно проверить те слухи, которые сообщали о прекращении эпидемии в Ингерманландии; требовалось специально выяснить, сняты ли заставы с ингерманландских дорог и имеются ли известия об эпидемии в каких-то дальних шведских городах. До того, как точная информация будет получена, А. И. Путилову предписывалось продолжать усиленно охранять границу[68].

19 декабря 1629 г. А. И. Путилов отправил сына боярского Лазаря Арцыбашева в сопровождении стрельца на Волхов, в Грузинский погост, в Керестскую и в софийскую Черницкую волости для сбора крестьян к заставной службе, а также и подвод. Однако повсеместно Л. Арцыбашеву пришлось столкнуться с неповиновением: приказчики и крестьяне отказывались идти на службу и давать подводы для разъездов между заставами (посланным удалось «со всех боярщин на заставу взяти один человек»)[69]. Новгородские власти, получив эту жалобу Путилова, сочли, что поволховские погосты и волости расположены слишком далеко от Костовской заставы: ему указывалось брать людей и подводы с погостов и деревень, расположенных в двадцативерстной округе, а за 30–40 верст от заставы не требовать ни людей, ни подвод[70]. Однако А. И. Путилов продолжал жаловаться: ему приходится отправлять с заставы стрельцов в разъезды на полторы сотни верст; крестьян же в его округе крайне мало, «и те мужичонка стоят у меня на заставах беспрестанно день и ночь». Он просил уравнять крестьян Тигодского погоста в повинностях с другими погостами и волостями, в частности — с Водосской и Черниц-кой. Чувствуя скорое смещение, Путилов так заканчивал обращение в Новгород: «Буде заставы не соймете... пришлите бумаги»[71].

21 декабря 1629 г. к Костовской заставе подъехали сани с катафалком. Помещик И. Б. Секирин просил А. И. Путилова пропустить его в Антониев монастырь. Монастырь был родовой усыпальницей рода Секириных; там были погребены отец, дядя, жена и дети И. Б. Секирина. Теперь же он хотел похоронить там своего скоропостижно скончавшегося сына Савву. Но опасность «морового поветрия» ощущалась в те дни так остро, что заставный голова не решился на свой страх и риск пропустить тело Саввы Секирина в Новгород[72]. Иван Секирин писал, что его сын лежал больным около десяти дней, однако болезнь его называет «огневой» (т. е. горячкой, лихорадкой), незаразной. По словам несчастного отца, их поместье находится в десяти и более верстах от границы, и эпидемия не могла туда проникнуть. Он призвал в свидетели и заставного голову, который сам должен был видеть, что повсеместно лежат больные «огневой болезнью» люди, а также священников, причащавших его сына Савву — иеромонаха Исайю из Макарьевой пустыни и Василия Васильева из Тигодского погоста[73]. Новгородские власти разрешили Путилову пропустить Ивана Секирина с телом сына в Новгород; однако ожидать ему пришлось почти три недели[74].

А. И. Путилов отправлял своих лазутчиков преимущественно на север, в Ярвосольский погост и в Ниен. Один из них, крестьянин Пантелейко Вавилин, ходил к старосте и священнику села Воронье; те же, ссылаясь на своих крестьян, сообщали, что в «острожке в Канцах» ходит слух, что в Нарве и в Ивангороде действительно была эпидемия, но зато ее нет ни в Нотебургском, ни в Выборгском и Кексгольмском уездах.[75] 27 ноября голова Костовской заставы Андрей Путилов вновь докладывал новгородским властям. Его лазутчик, ходивший в Ярвосольский погост, сообщал 13 ноября, что эпидемии нет ни в Нотебургском, ни в Выборгском уезде; есть лишь слухи об уже переставшем «поветрии» в Нарве и Ивангороде[76].

Заставы Тигодской округи

22 ноября 1629 г. о своих достижениях в защите Волховского устья докладывал в Новгород организовавший заставу в Медведском монастыре Д. С. Пущин. 21 ноября 1629 г. прибывший к нему на заставу лазутчик Прошка Келейской рассказал о своей встрече в Ярвосольском погосте с крестьянином Ониткой, который был на Ниене. И. Келейский передал слух об эпидемии в Ивангороде и Нарве и о разрушении там моста через Нарову. Другой лазутчик, ходивший в Лопский погост, в деревни Шельдиха и Лезье, напротив, сообщал, что «поветрие» в Ивангороде кончилось и бежавший в Ям наместник Нарвы вернулся в город[77]. Это же подтвердили и другие лазутчики[78].

Тогда, в конце ноября 1629 г., новгородские власти впервые приказали смягчить режим перехода границы. Новгородцы, задержанные на въезде в Московское государство, писали в челобитной: «А ныне, государь, по твоему государеву указу з застав заставщиков сняти и в Неметцкую землю и из Неметцкой земли на Русь пропущати велено»[79].

В первых числах декабря в Ингерманландию тесовскими властями был отправлен крестьянин из д. Глебово, Иван Самуйлов. На шведской стороне, в д. Ижора Копорского уезда, он услышал (и принес в Тесово) слух, «что в Ругодиве вымерло немало поветрием, а в Ыванегороде было поветрее тако лехче Ругодивского, а на Яме-де городе было и понелося тако-де немного, а в Копорье поветрея не было, а в уездех в Ямских и в Копорских в деревнях нету-де поветрея, не слышет нигде». По его словам, сообщение внутри Ингерманландии было перекрыто заставами[80]. 8 декабря в Тесово вернулись посланные в Ингерманландию лазутчики — дворцовые крестьяне. В приграничной шведской деревне Заручье они пообщались с ездоками — копорскими крестьянами, сообщившими им о прекратившемся поветрии в Нарве и Ивангороде и о снятии внутренних застав в Ингерманландии: «...и писали из Ругодива в Копорью и в уезды, чтобы ехали в Ругодив и в Ивангород без боязни всякие люди»[81].

В конце декабря 1629 г. голова Сомерской заставы Иван Шипилов докладывал новгородским властям: «...стою я в Сомерской волости на заставе по немецкому рубежу», успел в конце ноября — начале декабря отправить несколько лазутчиков за границу. По слухам, собранным его агентами в Ямском уезде, в Нарве вымерла большая часть города, «а воеводка-де седел в то время в [Выше]городе, а в большой город не ходил, и в Ыванегороде был мор великой и померли многие люди знадбою, а мерли-де по Филипповы заговейна, а ныне-де с Филипповых заговен моровое поветрее потишело, мору на людей нет». Через две недели еще один лазутчик рассказывал, что всего в Яме умерло четыре человека, а с Филиппова заговенья нет мора ни в Нарве, ни в Ивангороде. Причину эпидемии в Ивангороде и Нарве ямские посадские люди объясняли тем, что пришедшие из Любека суда привезли «поветрие» вместе с солью и яблоками, которыми торговали любекские купцы, «и те де суды отбили назад на море»[82]. Ровно такой же слух передавал 1 февраля 1630 г. в Новгороде посадский человек, вернувшийся из Нарвы: туда-де пришли корабли с солью, и ивангородцы купили соль, привезенную на этих суднах, «и после того учали мереть и ругодивский державец велел те суда отбить прочь... а где после те суды пристали, инде и там был мор»[83].

Накануне Рождества 1629 г. в Тесовский острог поступили новые известия. По слухам, собранным в д. Суйда, в Ивангороде и Нарве с Егорьева дня эпидемия прекратилась, в Яме «поветрие» проявилось на Дмитриев день, а в Копорье и в Копорском уезде его не было вовсе. Примерно то же подтвердили крестьяне, пришедшие в Тесово из Зарецкого погоста и из Озертиц. 24 декабря стоявший на заставе в Бежанах стрелец подтвердил примерно те же сведения со слов ходившего из Бежан на заставу в Муравейне крестьянина д. Хилок Федьки Зуева.[84] Сведения о том, что в конце декабря — начале января 1630 г. «моровое поветрие» в Нарве и Ивангороде завершилось («перенялось»), почти моментально поступили через Тесово в Новгород. В первых числах января 1630 г. на Зверинскую заставу прибыл шведский гонец с грамотой; не имевшие на такой случай инструкций стражники послали стрельца с известием о гонце в Тесово, к голове Петру Обольянинову. Гонец («Ондрей»), впрочем, сообщил на границе, что в Московское государство движется посланник от короля Густава Адольфа, которого в скором времени ожидают в Зарецком остроге. Не имея приказа от новгородских властей, Обольянинов не пропустил гонца, чем вызвал его протест: гонец утверждал, что никакой эпидемии в Ингерманландии более нет. Во всяком случае, «немчин» требовал принять у него грамоту к новгородским властям; однако он был отослан назад в Заречье, а новгородские власти запросили Посольский приказ о возможных действиях в случае прихода шведских дипломатов к границе[85].

В начале января 1630 г. П. С. Обольянинов получал известия от своего подчиненного Ивана Пыхачева, стоявшего заставой в Бежанах, самой удаленной от Тесова деревне. По его словам, крестьяне Сомерской волости имеют обыкновение ездить за границу «без государева указу», так как у них за Лугой в Ямгородском уезде стоит более 2000 возов сена. Обольянинов запрашивал новгородские власти о том, как ему следует поступать в таких случаях[86].

2 января 1630 г. в Тесово приехали стрелец Абрамко Онуфриев и дворцовый крестьянин Мелешка Иванов, ездившие в Зарецкий погост к шведскому гонцу; однако гонца они там не застали. По их информации эпидемия за границей прекратилась с Николина дня, по Ингерманландии можно безопасно передвигаться; в Ям и Ивангород вернулись все уехавшие из этих городов в опасении заразиться. Сами они видели, как из Нарвы в Зарецкий острог приезжал копорский земец с приказом готовить припасы для нарвского наместника, который собирается в свое поместье в деревню Куровичи. Через два дня в Тесово пришли другие крестьяне, бывшие в Заречье и в Озерах. Они сообщили, что Ивангородском уезде вовсе не было эпидемии; она была только в Нарвском уезде — на Мельнице и в двух деревнях на Наровском устье, а теперь прекратилась. Несмотря на это, около Ивангорода нельзя ездить без пропуска, «потому что вокруг Иваня города живут немцы и латыши»[87].

6 января новгородские воеводы сообщали в Москву о том, что, по многочисленным сведениям с застав, полученным между 26 декабря и 6 января, эпидемия за границей кончилась; притом, что между шведским Зарецким острогом и русской границей скопилось довольно много людей, ожидающих пропуска в Московское государство; кроме того, гонец из Нарвы, посланный предупредить о скором приходе шведского посольства, не дождавшись пропуска, уехал из острога. В отписке указывалась и причина принесенной в Ивангород эпидемии — купленная жителями соль с кораблей, пришедших из Любека: «пришли в Ругодив суда с солью, как стали соль разгружать, учали в Ругодиве люди умирать, и те суда от Ругодива отогнали»[88].

7 января в Тесово вернулся еще один лазутчик, крестьянин д. Глебово, рассказавший, что у Ивангорода и Нарвы сняты заставы и проезд везде свободный. Он же встретил за границей слуг нарвского наместника, «а стреляют вси птицы, а сказали ему, что воевода ругодивской приехал в Заречье, а едет в поместье свое в деревню в Куровичи, а птицы-де мы стреляем на воевоцкой обиход». 10 января в Тесово пришел наказ от новгородских воевод послать новых лазутчиков за границу, приняв у них присягу (это впервые в практике посылки), но ситуация изменилась со времени начала укрепления границы: «...и крестьяне... говорили преже того и ноне, што без государевы бес проезжей грамоты ходити ем за рубеж не мошно»[89]. Тогда же, 7 января, на Волховское устье вернулся лазутчик Иванко Суздолец, подтвердивший известие о прекращении эпидемии в Ингерманландии[90]. То же сообщали голове Лавуйской заставы крестьяне, говорившие в Нотебургском уезде со старостой Ижорского погоста, а также с нарвскими и ивангородскими купцами[91].

9 января в Новгород пришла грамота из Посольского приказа с указанием снять заставы и сообщить в Нарву, что купцам с обеих сторон вновь разрешено свободно ездить с торговыми целями. Новгородские власти послали в Нарву с этим известием Богдана Турова, но не отказались полностью от мер предосторожности. Турову было указано еще раз проверить, окончилась ли эпидемия в Ингерманландии[92].

Сообщение от нотебургских земцев о возобновлении эпидемии действительно было получено А. И. Путиловым, на Тигодской заставе, от крестьянина Сергейка Наумова, ходившего к своим родичам в Лопский погост. Другой тигодский крестьянин ходил в Ярвосольский погост, где узнал, что некоторое время был закрыт и Выборг, однако связано это было с приходом к этому городу трех кораблей («бус»), где эпидемия была на бортах: «...и те люди померли, а их по берегу в Выбор не пустили, и они для того в одни ворота ходят, што каждого человека роспрашивают, а незнакомых и приезжих людей не пущают». От старосты и священника Ярвосольского погоста тигодским крестьянам стало известно, что никаких признаков эпидемии в районе Нотебурга нет, но местных крестьян посылают в Ивангород с королевским платьем и с сухарями. В Ивангороде они стояли на гостином дворе, «а купить им не дали ничего». По дороге они слышали от военных, что эпидемия завершилась, но нарвитяне с ивангородцами пока «не сходятца». Голова Костовской заставы также жаловался, что ему крайне неудобно набирать на заставу людей Водосской и Черницкой волостей, которые находятся в полутораста верстах. Он явно ждал, что заставы, несмотря на известия, будут отменены, и запрашивал бумагу в том случае, «буде заставы не соймете»[93].

13 января лазутчики вернулись и в Сомерскую волость. Один из них ходил прямо к Ивангороду, но, по его словам, был только «блиско острога, в Ивангород не пошел по отписке, что в Ывангород ходить не велено». Он встречался с «лучшими» посадскими ивангородскими людьми — Иваном Серебряником Скоробогатым, Никифором Щеколдиным и Лукой Желваковым. По их словам, эпидемия действительно возобновлялась: в Ивангороде после Егорьева дня умер поп Яков; однако после этого случаи смерти закончились, и шведская администрация убрала заставы на дорогах. В Ям пришло две роты конницы, которые будут находиться в городе до Троицы. Вскоре ожидается посольство из Швеции в Московское государство, от послов по Тесовской (Ивангородской) дороге посланы гонцы, которые жалуются, что их не пропускают через русские заставы[94].

Наконец, 18 января тесовский заставный голова отправил в Новгород известия от гонца Б. Турова, приехавшего из Ивангорода. Он останавливался на гостином дворе, где также встретил псковских купцов Клима Резца и Ивана Патракиева. Они также сообщили, что эпидемия в Ивангороде кончилась еще на Николин день; сам же Клим Резец прожил в Ивангороде последние 22 недели (то есть приблизительно с начала сентября 1629 г.). В Ивангороде Богдан Туров видел нарвских ратманов, других жителей Нарвы, спокойно переходивших на ивангородскую сторону. Нарвский наместник несколько дней как возвратился из своего поместья в Зарецком погосте. Тогда же из Ревеля в Нарву пришли на трех лошадях извозчики новгородского купца Дмитрия Воскобойника; по их словам, в Ревеле также не было признаков эпидемии. Однако голова П. С. Обольянинов все же оставил Турова за заставой[95] и только после получения прямого указания из Новгорода пропустил его[96]. Информация о прекращении эпидемии пришла от новгородских купцов и пятиконецких старост. Все это заставило воеводу кн. Д. М. Пожарского информировать Посольский приказ еще 18 января о том, что на границе восстанавливается прежний режим[97]. Заставные головы получили указания снять заставы на границах[98].

В те же дни «вестовщики», посланные с Костовской заставы в Нотебургский уезд, подтвердили «тесовские» сведения. Слуге Макарьева монастыря Гавриле Васильеву удалось пообщаться со старостой, священником, другими крестьянами Ярвосольского погоста. Те успокоили российского подданного: по их словам, ни в Нотебургском, ни в соседних Выборгском и Кексгольмском уездах эпидемии нет; однако назначение наместника в Нотебург откладывается. В то же время в Ивангороде и в окрестностях Нарвы «поветрие» также прекратилось «с Николиня дня». Это же подтвердил другой «костовский» лазутчик, крестьянин Якуш Леонтьев, который разговаривал с мужиками, возившими в Ивангород припасы для короля. Они рассказали о свободных дорогах во всей Ингерманландии; единственным «закрытым» городом остается Нарва, где ожидали «королевского дворянина»; в опустевших от эпидемии домах описывалось имущество. Это же подтвердил и еще один «вестовщик», добавивший также, что королевский посланный уже проехал из Ниена к Ивангороду[99].

Впрочем, в феврале 1630 г. в Новгороде вновь возникло опасение распространения эпидемии. Стрелец Петрушка Григорьев сообщил, что мор начался уже по эту сторону границы, в Шелонской пятине, в поместье Мосея Скобельцына. Власти назначили розыск: на место вспышки был отправлен Богдан Туров, вместе с тем же стрельцом. Опасение было столь велико, что за ложные показания при розыске следовала смертная казнь; если бы Богдан Туров выяснил, что действительно началась эпидемия, деревни следовало запирать и «осекать около тех деревень лес, ставити сторожа крепкие, никаково человека из тех деревень не пущать»[100].

В результате розыска, проведенного Б. Туровым, на всем пространстве между Пшажским ямом и Гдовом эпидемии не выявилось. Ямские охотники показали, что «по осени и до Филипова заговенья» умерло трое или четверо «малых робят», да в деревне, в пяти верстах от Мшаги (Пшаги), умерла женщина, «лет была старого... а не язвою»; признаков же эпидемии не нашлось[101].

Очередная тревога в Новгород пришла в конце мая 1630 г. с Тесовской заставы. Новый заставный голова Никита Тырков 25 мая получил известия от помещика приграничной д. Слудицы Григория Чертова, одновременно стоявшего в Слудицах на заставе (почему-то так и не снятой после отмены карантинов в феврале). Чертов передавал, что слышал от зарубежных крестьян-«пахотников», «которые пашут королевские пустоши», что в Ивангороде, в Дятлицком погосте и в Нотебургском уезде на Неве («храм Спаса на Неве от тово десеть верст»), а также в Пол косел ке и на Клетях в Ижерском погосте вновь объявились известия об эпидемии. Никита Тырков писал в Новгород, что по получении тревожных известий он велел стрельцу, привезшему новость, равно как и Г. И. Чертову, стоять на Оредеже и продолжать тайно проведывать новости. Сообщение спешно было отправлено в Новгород и пришло «мая в 27 день» «в другом часу ночи»[102]. Допрошенный в те же дни в Новгороде гонец из Нарвы Юхан сообщал, что в Нарве «морового поветрия» нет, а в Ивангороде в апреле действительно вымерло 3 двора, людей, которые остались в этих дворах живыми, нарвский наместник «выбил на лес». В мае же из Нарвы в Ивангород и обратно не пускали[103].

Слухи о «моровом поветрии» 25 мая 1630 г. На карте обозначены пункты, откуда приходили вести об эпидемии в Ингерманландии

В то же время сходные известия пришли в Новгород с Костовской заставы. 21 мая на заставу приехали мужики из Ярвосольского погоста «Первуша Кобелеской с товарыщи». По их словам, они преследовали двоих литовских пленных, бежавших из Нотебургской крепости. Ярвосольцы сообщили, что где-то в Копорском уезде действительно бушует эпидемия. Через два дня, 23 мая, голова Василий Гурьев отправил крестьян за границу. Эти крестьяне пришли к своему знакомому Федорку, вместе с которым сходили на Неву, к его тестю Ивану Минину. Тот рассказал, что эпидемия началась в Морской Лахте, где умер крестьянин с семьей, всего семеро человек, «а суседи его тое деревни выехали в Остров в Морское и топере живут в Острову, а в те де поры у того мужика, который моровым поветреем помер, была жонка с робенком в гостях, была с Невы реки з деревни из Развин, и та де женка пришед в Развино тем же моровым поветреем и с робенком умерли за неделю Николина дни, а после де того Бог миловал, стало тихо, морового поветерья не слыхать»[104]. Было ли это эпидемией, неясно, но, по всей видимости, речь шла о смертных случаях, которые раньше были зафиксированы ингерманландскими крестьянами в Слудицах: похоже, умирали люди в десяти верстах от Спаса на Неве.

Новгородские власти приняли уже привычные решения: усилили заставы, запретили передвижение через границу, а вся линия «новгородской» границы со Швецией распределена на зоны ответственности между разными заставными головами. К каждому из них было прикомандировано несколько детей боярских, по-видимому возглавлявших небольшие заставы по деревням. Первый (с западной стороны) участок распространялся от границы Псковского уезда к Сомерской заставе (туда были назначены только дети боярские), второй — от Сомерской волости до Тесова (его возглавлял Степан Андреевич Пустошкин), к нему были назначены стрельцы приказа Ивана Ушакова[105]. От Тесова до Тигодского погоста по заставам стояли дети боярские Водской пятины (но также и стрельцы того же приказа) во главе с Никитой Яковлевичем Тырковым. На разные заставы были разосланы для посылок стрельцы приказа Ивана Григорьевича Баранова[106]. От Тигодского погоста до реки Лавуи были назначены на службу местные помещики Водской пятины и новгородские казаки. На Лавуйскую заставу и до устья Лавуи отправили детей боярских и новгородских стрельцов (возглавлял этот участок Степан Кушелев). Последний восточный охраняемый участок границы проходил вдоль берега Ладожского озера: заставы выставлялись на устьях Волхова, Сяси, Воронеги. П. С. Обольянинов, имевший опыт защиты границы от эпидемии в Тесове, был назначен здесь головой. С девятью детьми боярскими он должен был встать заставой в Никольском Медведском монастыре; кроме того, к нему было прикомандировано восемь новгородских казаков и приказано взять у ладожского воеводы В. Ф. Неплюева 22 ладожских стрельца и казака.[107] Это был самый многочисленный отряд из тех, которые были организованы в течение эпидемии.

29 мая в Новгороде был допрошен недавно приехавший из Шведского королевства купец из Любека «Борис Иванов Морец». Он описал свой маршрут: 12 мая он прибыл в Нарву из Ревеля, 13 мая выехал из Нарвы, ехал до Яма на лошадях, в Яме сел в судно и через Тесово 24 мая приехал в Новгород. По его словам, он ничего не слышал об эпидемии, проехал Ивангород мимо, следуя в Ям, «разве после него что-то учинилось, кабы слышал, и к Новгороду бы не поехал, и в Ругодив бы не поехал»[108].

1 июня воевода кн. Д. М. Пожарский и дьяки сообщили обо всех мероприятиях в Посольский приказ и своим соседям в Псков. В отписке они писали, что запретили впускать в Московское государство кого бы то ни было от Сомерской волости и до Ладожского озера, до Свирского устья, «чтобы никоторый человек ни большой дорогой, ни малой стежкой и лесами не прошел». Одновременно приведенные к присяге лазутчики были разосланы в «здоровые» места[109].

31 мая в Тесово прибыл рекою в судне шведский подданный Иоганн Меллер с проезжей грамотой с королевской подписью. Он потребовал пропустить его для закупки хлеба в Архангельск, угрожая, что если его не пропустят, то Московское государство понесет моральные потери: «...свейской король на твою государеву милость надежен, что твое государево слово будет непременно». Голова Никита Тырков не осмелился пропустить наглеца. На Луге (видимо, в Бежанах или в Муравейно) в то время на заставе стоял сын боярский Глотов; Меллер миновал его, отказавшись повиноваться. Но Н. Я. Тырков задержал Меллера на Тесовской пристани. Новгородские власти запрашивали Москву, насколько безопасно будет пропустить шведского негоцианта, или, как любого другого, из-за угрозы распространения эпидемии его следует выслать за границу. Никите Тыркову они приказали укорять Меллера, что тот, зная «в своей стороне такое Божие посещение», все же поехал в Московское государство[110]. О Меллере в Новгороде знали; о его предстоящем визите предупредил тот нарвский гонец Юхан, который одним из первых сообщил об эпидемии в Ивангороде, однако воевода кн. Д. М. Пожарский не решился принять на себя ответственность пропустить или не пропустить его в Архангельск и запросил Посольский приказ.

В конце сентября 1630 г. известия об эпидемии привезли на Тесовскую заставу несколько купцов, возвращавшиеся в Московское государство из Швеции. Один, родом из Торопца, рассказал, как ездил из Новгорода торговать в Ревеле, причем жил в Ревеле больше 10 недель. По дороге обратно он был в Нарве, Ивангороде и Яме. В Ревеле и округе, как и в Нарве, об эпидемии не было известно ничего, ничего не было слышно и про заморские шведские города. Другой купец по имени Ки-тайко ездил торговать только в Ингерманландию — в Нарву, Ивангород и Ям. Будучи в Ивангороде, он слышал, что в Нарву приходил корабль с солдатами, присланными королем, «а тово-де не ведают, сколько людей на нем, на том-де корабле едучи померли, и тех мертвых метали с корабли в море, а то-де подлино ведаю, што оне мерли не моровым поветреем, ни язвою смирною, мерли-де з голоду с нужи с ратные». Массовую смертность объясняли голодом: «...хлеб-де у короля в полках добре дорог, а как тот корабль пришол в Ругодив и в Ыванъгород, и тех людей умели кормить хлебом и беречь, и тех людей при нас в Ругодиве и в Ыване городе не умировало никакова человека»[111]. Однако это были последние известия о «моровом поветрии», полученные в Новгородской земле.

Результат борьбы с эпидемией в 16291630 гг. был неожиданным. Контроль границы, усилившийся в связи с карантинными мероприятиями, практически не ослаб. Вся линия границы стала строго охраняться. Разумеется, с сентября 1630 г., когда прекратились слухи об эпидемии, читать документы через костер прекратили; но пересечь границу с этого времени стало чрезвычайно сложно.