Облако своими чёрными лохматыми лапами подползло поближе к солнцу и проглотило его. И на землю вдруг обрушились свежие, прохладные, приятные после жаркого зноя сумерки. Деревья, трава, кусты и рожь неподвижно стояли в каком-то безмолвном ожидании.

— Павел, вот что! — вдруг встаёт Наталка и, держась за плечо кучера, спрашивает его: — Далеко отсюда до Ракитной Левады?

— Пол версты будет.

— Тогда поедем туда. Там есть сараи с сеном и навес — можно будет укрыться и нам, и лошадям.

Извозчик придал лошадям бодрости, и они, стуча подковами, стремительно побежали, словно поняли совет Наталки.

Вдруг с поля налетел вихрь, и всё закачалось, засвистело, зашумело и прилегло вокруг. Мы въехали в лес, который уже пугливо шумел, резко вытягивая в одну сторону ветви и листья и низко пригибая свои зелёные верхушки.

Наталка всё ещё стояла, держась за плечо Павла и обдавая моё лицо запахом своего платья и теплом своего гибкого девичьего тела.

— А там в сараях есть свежее сено? — спрашивала она у Павла.

— Должно быть. На прошлой неделе сгребали.

Наталка теперь была в роли капитана, а Павел — рулевого. Мы, все остальные, были обычными пассажирами, у которых здесь не было никакого права голоса.

— Наталка, ты совсем задавишь господина сотника, — сказала Ольга, смеясь и глядя на меня.

Наталка на мгновение повернула голову к Ольге и молча отвернулась снова, словно говоря ей: «Что ты можешь понимать! Тебя везут, так сиди тихо!»

И прижалась ко мне так близко, что я уже чувствовал на себе небольшой овал её груди и стройные ноги на своих коленях.

Вдруг в зелёных сумерках леса вспыхнуло, и с грохотом грома, сердитого и тяжёлого, зашумел дождь.

Наталка что-то сказала Павлу и села.

— А если так будет лить целый день? — заметила Ольга.

— Тогда ты езжай домой, а мы останемся в лесу. Ты за что — за лес или за «домой»? — спросила меня Наталка.

Я улыбнулся. Дождь лил мне на шею.

— И за то, и за другое. Побудем в лесу, а когда дождь перестанет лить, поедем домой.

— Хитрый малоросс! — сказала Наталка.

Деревья вдруг расступились, и мы выехали на широкую лесную поляну.

— Вот и приехали! — сказала Наталка и, когда лошади остановились, быстро выпрыгнула из экипажа. — Сюда, сюда! — закричала она из-под навеса.

Я подхватил Ольгу под полную тёплую руку и вместе с ней вбежал под навес.

В это время в небе сильно сверкнуло, и почти сразу же раскатился гром.

— Боже мой! — в испуге прошептала Ольга и всем своим полным телом крепко прижалась ко мне.

За нами под навес въезжает Павел. Лошади и экипаж мокрые от дождя и, словно смазанные маслом, сильно блестят.

— Знаете что! — вдруг вскрикнула Наталка. — Бежим вон к тому сараю с сеном. Раз-два! Ну!

Мы все побежали.

Сена в сарае было полно, и, чтобы взобраться наверх, нужна была лестница. На помощь пришли мои плечи.

Первой взобралась Наталка. Она быстро вскарабкалась мне на спину и, держась руками за стропила, продвинулась наверх. Когда перед моими глазами промелькнула и тут же скрылась вся её стройная нога, у меня в груди что-то затрепетало, и сладкое опьянение разлилось по телу.

— Здесь просто чудесно, ребята! Чудесно, говорю я вам. Лезьте! — кричала сверху Наталка.

С Ольгой дело обстоит не так просто. В конце концов мне пришлось обхватить её обеими руками и, подавая Наталке, подсаживать её наверх.

На сене было тихо и спокойно. Пьяняще пахло сухой травой и ещё чем-то нежным и неуловимым, что бывает в лесу, когда идёт дождь.

Где-то вокруг нас шумело, со всех сторон плескалась вода, но под крышей сарая было уютно и мило. Иногда вспыхивала лиловым светом молния и на мгновение освещала тёмные сумерки сарая, но она была теперь какая-то далёкая и не страшная.

Я стёр ладонью с лица паутину, которая нацепилась на меня, когда я последним пролезал наверх, и широко растянулся на сене. И вдруг почувствовал над своей рукой напряжённое тело Наталки. Я уже хотел вытащить руку из-под неё, когда вдруг:

— Послушайте-ка, милый гетманец, — скажите вашей руке, что она у меня под боком.

Ольга, которая в это время о чём-то разговаривала с Дмитриком, вдруг замолчала, и я почувствовал на себе в темноте её удивлённый, пытливый взгляд.

Чёрт знает что! Чёрт знает что они могут подумать обо мне!

Злой и сердитый на Наталку, я стиснул зубы и молча застыл.

Свинство!

— Ну, знаете, я всё-таки основательно промокла, — говорит Наталка, суетясь возле меня. — А вы? — спрашивает она меня.

Я молчу.

— Вы промокли, спрашиваю вас?

В этот момент я ненавижу её.

Она вдруг наклоняется ко мне и, заглядывая мне в лицо:

— Рассердился или спит?

И вдруг обхватывает мою голову обеими руками и начинает поворачивать её из стороны в сторону, припевая:

Тузо, пузо, лаперузо,

Гетман Крузо,

Дри — нога.

Этого уже было слишком много даже для моего озлобления на неё. Я не сдерживаюсь и прямо в лицо ей взрываюсь смехом от этой её школьнической выкрутасы.

— Ну вот! — говорит наконец она и, вытянув руки из-под моей головы, начинает устраиваться рядом со мной. Наконец она ложится, положив голову мне на грудь.

Странная девушка! Ей-богу!

На моей ладони — кончик её длинной, мягкой, слегка намокшей от дождя косы. Я начинаю перебирать пальцами этот приятный влажный пучок, ожидая, не выкинет ли она какую-нибудь новую выходку, но Наталка молчит.

Дмитрик — он ветеринар — рассказывает, что нужно делать, когда человека ударит молния, и мы слушаем.

Наталка, не шевелясь, вдруг спокойно спрашивает его:

— Скажите, Дмитрик, а когда блоха объестся и у неё начнёт сильно болеть живот — какие порошки нужно давать ей для очищения?

Все мы, кроме Наталки, а громче всех Дмитрик, начинаем громко и искренне смеяться.

Дождь стихает и наконец прекращается совсем. Где-то вокруг нас слышно капание дождевой воды.

В сарае вдруг становится светло, и сквозь дырки в соломе пробивается к нам яркий солнечный свет. Слышно оживлённое щебетание птиц в лесу.

Ольга вдруг приподнимается на локоть и, завистливым взглядом окинув меня и Наталку, говорит:

— Фертиг! Всё кончено! Собираемся домой, господа!

Дмитрик быстро встаёт на ноги и помогает встать Ольге. За ними встаёт Наталка, потом я.

Хочу выскочить первым на землю, чтобы помочь спуститься Наталке, но она останавливает меня:

— Не будьте таким хитрым!

И сползает с пучка соломы.

За ней выскакиваю я.

Наталка стоит и молча смотрит, как я помогаю Ольге. Целая морока. Сначала я чувствую на своей спине одну её ногу, потом вторую, потом быстро беру её на руки и ставлю рядом с собой.

Павел уже выехал на площадку и ждёт нас.

Садимся в фаэтон и, оставляя за собой две тёмные полосы от колёс на мокрой зелёной траве, возвращаемся домой.

* * *

Сегодняшний случай с тем подозрительным типом немного встревожил меня. Хм, действительно!

Мы пробовали мой наган в саду. Первой стреляла Ольга. Она вытянула руку с револьвером, спокойно, так, как я её учил, прицелилась и нажала на курок. Раздался выстрел. Ольга вдруг побледнела, в страхе бросила револьвер на землю и, закрыв уши ладонями, заявила, что больше никогда в жизни не возьмёт в руки этот проклятый пугач.

— Да что случилось? Почему? Очень хорошо стреляли и попали! — убеждал я. — Попробуйте ещё раз!

— Ни за что на свете! — замахала она руками. — Режьте меня — не возьму.

— А если бы на тебя напали волки в лесу? — спросила Наталка.

— Не то чтобы волки, а даже не знаю кто?!

— Чудачка! — пожимает плечами Наталка и, вдруг вытянув руку с наганом, целится.

Ольга быстро поворачивается и, зажав уши руками, бежит к кустам.

Три раза подряд выстрелила Наталка и все три раза попала. Мы стояли у дерева и рассматривали маленькие дырочки от пуль Наталки на прибитой к нему доске, когда вдруг услышали, как Ольга вскрикнула в кустах. Не успели мы спросить её, в чём дело, как увидели, что она суетливо отскочила в сторону и вскрикнула во второй раз. Мы бросились к кустам.

И вдруг увидели, как какой-то тип в полосатом «пиджаке» и полосатой кепке, убегая от нас, перелезал через садовую штакетину.

— Стой! — вскрикнул я.

Тип поспешно спрыгнул на землю и, быстро перепрыгнув канаву по ту сторону ограды, пустился бежать по полю в сторону леса.

— Стой! — громко крикнул я ему вслед, добегая до забора. — Стой, а то буду стрелять!

Он, не останавливаясь и совершая по пути какие-то резкие, неожиданные манёвры, бежал дальше.

— Стреляю! Стой! — крикнул я и протянул руку к Наталке за револьвером.

Наталка вздрогнула.

— Я выстрелю! Можно? — спросила она и, не дожидаясь моего ответа, вдруг просунула револьвер в щель между штакетинами, прицелилась и выстрелила.

Мужчина в полосатой кепке, который был уже шагов за тридцать от нас, как-то вдруг вытянулся на одной ноге, как те индейцы на иллюстрациях к фантастическим повестям Купера, и, ухватившись руками за стопу второй ноги, упал на землю.

— Я в ногу ему целилась! — сказала Наталка и, увидев, что я собираюсь перелезть через забор, подпрыгнула и сама начала карабкаться на другую сторону.

Дико, с взглядом безумной ненависти поглядывая из-под бровей на нас, подстреленный мужчина сидел на земле и судорожно рылся руками в карманах. Когда я подбежал к нему, он вдруг выхватил оттуда какую-то бумажку, молниеносно сунул её в рот и начал глотать.

— Выплюнь из рта! — крикнул я, подбежав.

Но он, вытянув шею, глотнул и, повернувшись ко мне, нагло разинул свой пустой красный рот.

Я взорвался. С разбега ударил его ногой со всей силы в плечо и повалил на спину. Из раны текла ручейком жидкая, как вода, кровь.

Я остался присматривать за неизвестным, а Наталка, быстро засунув мне револьвер в кобуру, побежала в деревню сообщить Сидоренко.

Я стоял и, повернув голову, смотрел, как бежала Наталка. Сверкая золотом на солнце, вились за ней, как извивающиеся гадюки, две длинные русые косы — и я в этот момент хотел быть рядом с Наталкой, крепко сжимать её руку и бежать рядом с ней.

* * *

Это был какой-то странный, твёрдый, как камень, и молчаливый, как могила, человек. Дважды я допрашивал его и в обоих случаях не добился от него ни одного слова.

Моё положение было тяжёлым и нелепым. Что мне было с ним делать?

Я позвал Сидоренко и приказал ему снова привести ко мне заключенного.

Опираясь на плечи двух охранников, он вошёл и остановился у двери.

— Садитесь! — указал я ему на табуретку.

Он сел.

— Ну, наконец-то решились ответить мне?

Он молчал.

— «Кто он может быть?» — думал я, глядя на его серое, немытое, заросшее таинственное лицо. — «Большевик, офицер-доброволец? Кто, чёрт возьми?»

Его нога была перевязана и, очевидно, доставляла ему немало страданий, потому что со вчерашнего дня его лицо значительно потемнело и похудело.

— Не хотите говорить? — сказал я. — Как хотите. Но должен заметить, что ваше молчание только вредит вам. Из ненависти или из презрения вы так поступаете, но ваше упрямое молчание сказало нам самое главное: вы наш враг. А как в военное время поступают с врагами, вам, думаю, известно.

Мои слова не произвели на него ни малейшего впечатления. Он только остро блеснул своими тёмными глазами, и по его бледным губам промелькнула едва заметная презрительная улыбка.

Но такое упрямство в конце концов может довести человека до ярости.

— Даю вам время на размышление до завтра. Но предупреждаю — это последний срок. От того, как вы будете вести себя завтра, будет зависеть ваша судьба. Вывести! — сказал я.

Он встал, поморщился от боли в ноге и, опираясь на плечи казаков, вышел.

Положение! Делай с ним теперь, что знаешь!

Я отдал приказ усилить охрану вокруг него, предупредил Сидоренко, что иду в дом графа, и уже собрался выходить, когда вдруг Сидоренко, быстро закрыв дверь, попросил меня задержаться на минутку.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Хочу кое-что сказать господину сотнику.

— Ну?

Не зная, с чего начать, Сидоренко мялся.

— Да что такое? Говори!

Будь не военная муштра — я знаю: он протянул бы руку к затылку и там начал бы чесаться. Но перед ним его начальник — он пожимает плечами и, держа руки вытянутыми, осторожно говорит:

— Не имею права давать указания господину сотнику, но было бы лучше отпустить арестанта.

Отступаю назад и пристально смотрю ему в глаза.

Сидоренко ещё раз заглядывает в прихожую и, убедившись, что там никого нет, подходит ко мне и таинственным шёпотом говорит:

— Наступают нехорошие времена, господин сотник. В народе уже начинается что-то против гетмана.

Холодный ток пробегает по моему телу. То, что я сам ежедневно наблюдаю в настроениях народа, находит подтверждение в словах Сидоренко. Но я ни малейшим намеком не могу показать ему этого.

— Чепуху несешь! — говорю я. — В двух-трёх головах, может, и зародилось что-то — это ещё не значит, что нужно говорить о целом народе.

— В двух-трёх головах, господин сотник? — улыбается он. — Места в тюрьмах не хватит, чтобы посадить всех. Целый народ, господин сотник, в тюрьму запереть надо.

Я отворачиваюсь, чтобы Сидоренко не видел моего лица, и говорю:

— Всё это ерунда.

Но беспокойство охватывает меня.

Я знаю Сидоренко. Он честный и порядочный казак, и когда что-то говорит, то знает, что говорит.

Быстро поворачиваюсь к нему и вплотную, прямо ему в лицо говорю:

— Что знаешь, Сидоренко? Говори. Говори всё, что знаешь.

Он немного озадачен этим неожиданным вопросом.

— Что знаю, господин сотник? — и его глаза бегают из угла в угол. — То, что знал, — сказал. Дело плохое начинается.

Этот уклончивый ответ ясно говорит мне, что Сидоренко знает больше, чем ему нужно знать, но всего того, что знает, не скажет мне. Может, даже уже сам замочил пальцы в общей каше.