Мы ещё стояли на рампе и выводили лошадей из вагонов, когда ко мне подошёл какой-то почтенный господин, вежливо поклонился и, представившись управляющим графскими поместьями, заявил, что хочет со мной поговорить.
Как раз в этот момент казаки моего отряда с криками и отборной бранью тащили за поводья гнедого жеребца, который, не доверяя шатким ступенькам, упрямо стоял на месте и широко раздувал ноздри.
— Сидоренко! — крикнул я. — Потише там!
И, повернувшись к управляющему, вежливо приготовился выслушать его.
Управляющий снова приподнял шляпу и приятно улыбнулся.
Дело у него со мной такое: граф очень извиняется, но он уже несколько недель лежит больной в постели и очень просит меня заглянуть к нему на минутку, если это не доставит мне больших затруднений.
На мгновение я замер в нерешительности. У меня было столько разных дел, что я готов был к черту послать в этот момент и графа, и его управляющего, но — что поделаешь!
— Это далеко? — спросил я.
— А вот здесь, прямо за станцией.
Я позвал к себе Сидоренко и, дав ему необходимые распоряжения, отдал себя в распоряжение управляющего.
Мы пошли.
Действительно, графская усадьба находилась прямо за станцией, напротив водонапорной башни. Мы подошли к двум высоким белым столбам широко распахнутых ворот со старинными, обветшалыми от времени вазами на них и вошли в густой тенистый сад.
— Большое поместье у графа? — спросил я по дороге у управляющего.
— Как сказать! Когда-то оно было довольно большим. Но теперь из-за долгов значительно уменьшилось и пришло в упадок. Особенно тяжело стало сводить концы с концами после того, как граф стал сознательным украинцем. Своей щедрой и широкой самоотверженностью на украинские цели он полностью разрушает поместье.
— Да? — приятно удивился я и только теперь, повернув голову, заметил на управляющем красиво расшитую узорами украинскую рубашку.
— Да! — грустно ответил мне управляющий.
Мы прошли мимо широкой липовой аллеи и вышли на красивую просторную площадь с цветниками перед домом.
Пока мы обходили большой круглый цветник, от болтливого управляющего я узнал, что у вдовца-графа трое детей: две красавицы-дочери — одна от покойной графини, а вторая приемная, — обе они теперь здесь, при графе, и сын, занимающий какую-то должность при гетманском правительстве в Киеве.
Мы вошли под высокие, белые, слегка облупившиеся колонны с множеством ласточкиных гнезд у капителей и через стеклянную дверь вошли в тихий, полный зеленых сумерек старинный графский дом.
— Прошу вас подождать здесь минутку, я сообщу, — сказал управляющий, когда мы по широкой лестнице вышли в галерею старинных портретов, и быстро исчез в боковых дверях.
По обе стороны от главной лестницы поднимались из галереи на второй этаж два более узких лестничных марша.
Я окинул взглядом длинный ряд старомодных лиц, молчаливо смотревших на меня со стены, и вдруг быстро оглянулся: кто-то наверху с звонким беззаботным девичьим смехом громко выскочил из двери на коридор и, мелко стуча ботинками, начал шутливо убегать от кого-то по лестнице.
— Графини! — подумал я и вдруг заметил, как высокая, стройная девушка с длинными русыми косами выбежала на лестницу и, мелко стуча каблуками, начала убегать вверх. Но вдруг она заметила меня, остановилась и, приложив палец к губам, быстро повернулась назад, к второй, невысокой девушке с высокой круглой грудью и густыми чёрными волосами, закрученными вокруг головы. Минуту они стояли в изумлении и в мгновение ока, притихнув, бросились бежать обратно.
Я ещё не успел определиться в своих догадках, какая из них настоящая графиня, а какая приёмная дочь, как дверь сбоку приоткрылась и оттуда ко мне вышел управляющий.
— Граф просит вас к себе.
Мы прошли через две какие-то комнаты и вошли в третью с четырьмя большими окнами, выходящими в сад. На большой турецкой софе, укрытый мягким английским пледом, лежал старый граф.
Не успел я переступить порог, как он приветливо протянул ко мне свою тонкую руку с бледными длинными пальцами и с гостеприимной улыбкой сказал:
— Очень рад видеть вас у себя. Простите, что принимаю вас в горизонтальном положении — так уж богам заблагорассудилось распорядиться мной, грешным. Прошу вас сесть вот здесь, рядом со мной. Сразу познакомимся и поговорим обо всём, что нужно.
Приятный ласковый тон его голоса и какая-то милая сердечная простота сразу расположили его ко мне.
Я щелкнул шпорами и сел.
Несколько вежливых вопросов о том, не утомила ли меня дорога, хорошо ли теперь ходят эшелоны, много ли у меня людей в моем отделе — и граф наконец говорит:
— Я знал, что вы едете. Меня предупредили об этом. Предупредили ещё тогда, когда вы только садились в вагоны. Но, знаете, мой дорогой, что?
И, подсовывая мне пуделочку с папиросами:
— Не всё в порядке в нашей славной Украине, на нашей гетманской, вернее, теперь уже немецкой земле. Он не является и никогда не будет сторонником гетманства на Украине. Конечно, раз гетман есть, пусть он пока что и остается. Лучше украинский гетман с немцами, чем печально известный российский «царь-батюшка» со своими приспешниками. Он, если мне хочется это знать, убеждённый республиканец-демократ. Как кому угодно, а республика — великое дело. А к тому же ещё демократическая, с одной нижней палатой, с четырёххвостной избирательной системой. О, это великое дело! Пусть кто-то верит в то, что самое идеальное устройство государства — это когда «Бог на небе, а царь на земле», а ему, старому и битому воробью, такая пища вредит желудку. Не зря же при царе его так окружали и таскали со всех сторон. На 24-м году своего «благополучного» царствования Николай II всё-таки сломал себе шею — и нам теперь нужно думать не о том, чтобы иметь своего Николку, а о том, чтобы как-то лучше на нашей земле нашим людям жилось. А вот этого «лучшего» как раз и нет.
Старый граф извинился передо мной за то, что начал с изложения своих, возможно, никому неинтересных и ни для кого не обязательных взглядов, и сказал:
— Как бы там ни было, а то, что делается у нас, — делается плохо. Не буду вдаваться в то, нужны ли в государстве помещики или нет (мне кажется, что не нужны), но держать их поля солдатскими штыками при земле — совсем плохое дело. А у нас, к сожалению, как раз это и делается. Кто это делает — Его Светлость со своими премудрыми министрами или хитрые немцы, которые придумали эту ерунду, но не потрудились изучить наши украинские условия, — не знаю. Но те «карательные экспедиции», которые теперь отправляются в села, чтобы запугать мужика и снова согнуть его выпрямленную спину, — это такой абсурд и такое преступление как перед государством, так и перед народной свободой, которая нам всем дорога, что нам всем очень скоро придется за это расплачиваться. Итак, переходя к делу, осмелюсь спросить вас, что вы такое со своим присланным сюда подразделением: «карательный отряд» или обычная себе воинская часть. Если «карательный отряд», то считаю, что вы здесь совершенно не нужны. Может, где-то там народ и грабил своих помещиков, и разгромил их хозяйства, и даже поджог своих господ — может, это и имело место. Но здесь ничего подобного нет и не было — и любое «наведение порядка» станет лишь поводом для вызова беспорядков среди народа. Я с народом живу хорошо и мне, поймите меня, очень и очень нежелательно было бы, чтобы кто-то меня оберегал перед ним. Если же вы просто какая-то военная часть, то добро пожаловать. Итак, скажите мне откровенно — с кем я имею дело?
Граф замолчал и, закрыв глаза, выпрямился на оттоманке.
Я понял графа. Понял и успокоил его. Мы не являемся никаким «карательным отрядом», и уже потому, что вся моя часть — сугубо украинская, и я первый не стал бы во главе её, если бы она была предназначена для «наказания» людей. Я также не гетманский офицер, хотя и служу при гетмане. Служу я не ему, а государству, независимо от того, какую форму правления оно имеет.
Граф повеселел и с удовлетворением протянул мне руку.
— Хорошо. Очень хорошо. Таких гостей охотно и с радостью принимаю. Но об одном прошу вас понять: я совершенно не хочу, чтобы народу казалось, будто из страха перед ним я пригласил вас к себе. Итак, желая видеть вас лично постоянным гостем у себя в доме, прошу простить, если не смогу предложить вам жилье у себя. Ни вам, ни вашим казакам. Живите себе в деревне или где хотите, но у себя я вас не принимаю. Вы меня достаточно поняли?
Я заверил его, как мог, что понял, и на этом мы закончили наш деловой разговор.
Я попытался встать и попрощаться, но граф схватил меня за руку и с веселым смехом усадил на место.
— О, нет! О, нет! Так скоро от меня не уйдете.
Граф сказал мне, что хочет поближе познакомиться со мной, хочет видеть меня у себя, хочет, чтобы я в любую свободную от обязанностей минуту просто приходил к нему и проводил здесь время так, как у себя дома. Даю ли я слово, что так и будет?
Я дал слово.
Ну, вот. Ну, ладно. У него в доме есть небольшая компания молодых людей: две его дочери и сын управляющего, студент по имени Дмитрик. Скучать, думает он, я не буду. Теперь он не задерживает меня, потому что понимает, что у меня разные дела, но как только я улажу дела в своём отделе, сразу же приду к нему. Согласен?
С этим я и ушёл от графа.
«Но когда же ты, наконец, отдашь его нам, папа?» — врываясь в кабинет и привнося с собой столько жизни и движения, восклицает Наталка.
Ну-ну-ну, бери уже, бери его!
И ласково глядя на меня:
— Они вас совсем замучают. Замучают, говорю я вам.
Наталка стремительно целует графа в лоб и, взмахнув в воздухе длинными косами, быстро подходит ко мне.
— Скорее, скорее! Нет времени на разговоры: лошади уже запряжены.
Быстро прощаюсь с графом и выхожу вслед за Наталкой.
— Но вы же быстрее — вот какой! — подгоняет она меня, схватив за руку.
Сбегаю по лестнице, едва успевая за Наталкой, и стараюсь выпросить у неё одну короткую минуту, чтобы уладить одно необходимое дело. Всего одну минуту.
— Дела? — отпуская мой рукав и удивлённо оглядывая меня с ног до головы, спрашивает Наталка. — Никаких дел!
Ольга и Дмитрик уже стоят на крыльце и ждут нас.
— Наталка, Наталка! — заступается за меня Ольга. — А может, действительно что-то важное.
— Хорошо! — соглашается Наталка. — Одна минута на улаживание вашего важного, очень неотложного, беспрецедентного государственного значения гетманского дела. Где оно?
— Кто? — спрашиваю я, смеясь.
— Это ваше дело.
— Это мое дело? В волости, в деревне. Мне нужно заскочить туда на минутку и сказать одно слово старшине.
— Хорошо! — решает Наталка. — Я сейчас еду с вами туда и привезу обратно. Ольга с Дмитриком нас здесь ждут. Садитесь. Павел, в волость! — приказывает она кучеру.
Лошади тронулись с места, и фаэтон, мягко загремев колесами по утрамбованному после ночного ливня песку садовой дорожки, отъехал.
— Сколько сейчас времени? — спрашивает она и, схватив меня за руку, смотрит на часы. — Ну, конечно, мы поздно выезжаем — и все из-за кого? Скажите, все ли офицеры вашего светлости такие ловкие, как вы?
Мы переезжаем мостик через ручеек и видим, как две садовые девушки, наклонившись, что-то делают у воды.
Наталка вдруг наклоняется в их сторону и кричит:
— Параска, а что с Иваном? Взяли?
Одна из девушек выпрямляется и кивает нам вслед головой.
— Ваших ребят забирают к сердюкам, — объясняет Наталка, обращаясь ко мне.
Выезжаем из сада и, миновав сельскую улицу, останавливаемся на площади перед волостью.
Наталка остаётся сидеть в экипаже, а я быстро спрыгиваю и, мимо группы дядей, которые расступаются передо мной и нерешительно снимают шапки, вбегаю в волость.
Ещё из прихожей сквозь приоткрытую дверь я вижу портрет Скоропадского на стене с белым русским военным крестом на поле его кубанки.
Старшина и писарь быстро встают, когда я вхожу, и с готовыми, но настороженными лицами готовятся выслушать, чего я снова от них хочу.
Объясняю старшине причину своего визита и слышу сдержанный, но глубокий его вздох.
— Запишите! — говорит он писарю. — Две фиры сена и тридцать корцев овса.
И, глядя на меня:
— Хорошо. Ордер, как ордер, конечно, а кто, позвольте спросить, будет нам платить по этим ордерам? Немцы — те хоть и фальшивыми деньгами, но платят. А наши...
И поднимает вверх брови.
— Не знаю, как это будет! — заканчивает он и тяжело вздыхает.
Я прощаюсь и, бросив взгляд на портрет Шевченко на боковой стене, выхожу. И, спускаясь с крыльца, слышу, как Наталка, разговаривая с несколькими молодыми парнями, стоящими в стороне, говорит:
— Почему нет? Идите, раз берут. А даже думать долго нечего — идите, я вам говорю. Надо и там своих людей иметь.
Я сел. Фирман натянул вожжи.
Наталка вдруг поворачивается назад и говорит одному из парней:
— А за свою Лукию не бойся, Омелька. Будет твоя. Я уже здесь присмотрю за ней.
Сбоку надвигалась большая чёрная туча, и было видно, что нам не уйти от неё. Время от времени на ней вспыхивали молнии, и сердито, как большая собака на цепи, рычал дальний гром.
— Ну, что — я же говорила! — глядя на тучу, говорила Наталка. — А кто виноват во всём этом? Наш уважаемый гетманец.
На бедного Макара все шишки сыплются. Я только смотрел на Наталку и весело улыбался.
Удивительная девчонка. И сколько в ней этого движения и жизни! А главное — этой неиссякаемой живости, которая делает её похожей на ту беззаботную садовую птичку, которая никак не может ни минуты спокойно усидеть на одном месте.
Лошади быстро бежали, мягко стуча копытами, и я, вслушиваясь в их ровный стук, смотрел на лицо Наталки, на котором быстро сменялись одно за другим то выражение досады, то равнодушие, то мимолетная задумчивость, то беспричинная веселость. Я никогда в своей жизни не видел графов и других титулованных лиц и думал, что это какие-то особые, иного рода люди, совершенно непохожие своими привычками и своей натурой на всех людей на земле. Теперь, приглядываясь к Наталке, я видел, что это обычные, ну — совсем уж обычные люди, а титулы были лишь пустой, лишенной всякого значения и смысла этикеткой, приклеенной к ним.