Все, как с Леной: узкая длинноногая каталка, стыдное и неуклюжее карабканье на нее, страшные взгляды товарок с мятых постелей – правда, телефон она зачем-то ловким воровским движением спрятала под рубашку, смутно чувствуя, что иначе связь с живым миром будет обрезана раз и навсегда («Вам потом вернут»… Когда – потом?!); повезли заранее ногами вперед, выдернув из ноздрей хлипкие канюли, – и оказалось, что без них она – просто жалкая бесправная рыба, выловленная сачком из аквариума в дорогом супермаркете. На исходе зимы при ней там выловили живого карпа для одной женщины, сунули, извивающегося, в белый пластиковый пакет, завязали и шлепнули поверх клейкую бумажку с ценой и штрихкодом. Покупательница небрежно пихнула приобретение в железную тележку и отправилась дальше в путь между яркими рядами соблазнительных товаров; потом Нина случайно столкнулась с ней на кассе – и увидела, как среди других покупок судорожно колотится длинный белый сверток… «Хреново ж ему там сейчас», – помнится, равнодушно констатировала она – и вот не прошло и трех месяцев, как сама превратилась в такого же приговоренного к съедению карпа, только было ей много хуже: бедолага просто физически мучился моментом, не осознавая неумолимого грядущего, погибающий же человек с отчаяньем заглядывал в разверзающуюся впереди бездну… «Но почему я непременно должна, как Лена?! Ведь многие оттуда возвращаются – подышат из маски – и возвращаются, их даже к ИВЛ не подключают! Я – худая, а Лена была толстая, толстые часто умирают от этой заразы, а худые всегда выздоравливают! Боже мой, Боже, за моими вещами так же придет санитарка…».

– Здесь придется подождать немножко. Там койку обеззараживают, – и незнакомая тощая «космонавтка», привезшая Нину прямо к стеклянной двери с надписью «реанимация», исчезла из помутневшего окоема.

Больная осталась одна в широком коридоре, где гулял приятный сквозняк, и тогда сквозь почти привычное, явное и несомненное страдание вдруг стало назойливо проступать другое, до поры задавленное, усиленно отрицаемое, но всегда неумолимо побеждавшее в любой борьбе…

Да что там думать – Нина его и сейчас любит, после всех этих издевательских тридцати лет. Даже в этот момент, перед последней дверью, – все равно любит. Как любила и в тот день, когда, невинно ища таблетку от головной боли, нашла у него в ящике стола бархатную коробочку с золотым кольцом – и сердце зашлось от счастья. Но Леша резко выхватил у подруги небольно укусивший ее за палец футляр, и тявкнул: «Не хватай! Твое какое дело – может, я жениться собрался!». «Н-на ком?..» – потрясенно выдавила Нина, у которой перед глазами быстро меркло видение ее самой, но в подобающей случаю фате и кружевном платье. «Ну, не на тебе же!» – отрезал чужой жених. Несостоявшаяся невеста, глотая слезы, поплелась на его кухню, чтобы успеть до ухода домой, к родителям, перемыть тарелки… Но любить не перестала. Конечно, не на ней – женятся на красивых и нарядных, веселых и умных, а она – глупая и унылая серая мышь. Мама так и говорит постоянно: «Одевайся сдержанно! Не с твоей внешностью обращать на себя внимание, люди смеяться будут – такая дурнушка, а разодета в пух и прах!». «Пусть я некрасивая, но ведь интересная же?! – иногда с отчаяньем спрашивала Ниночка Софью Фридриховну. – Меня ведь полюбит кто-нибудь?!». «С чего ты взяла, что ты интересная? Совершенно неинтересная. На лице один нос торчит, и тот кривой, волосы цвета половой тряпки. А покрасишь – еще хуже станут. Вдобавок, говорить с тобой не о чем, двух слов нормально связать не можешь, мозгов не больше, чем у цыпленка, – любой вокруг пальца обведет, – неумолимо отвечала та. – На таких, как ты, женятся не за красоту и ум, а за чистоту, скромность и любовь к детям. Только это и нужно в жизни, остальное – так, мишура…». Дочь прекрасно усвоила материнские уроки – и не думала в чем-нибудь упрекать Лешу, когда после трех лет брака с другой женщиной он неожиданно позвонил (Нина в магазине положила коробку молока мимо тележки, и та с глухим хлопком взорвалась на каменном полу, обдав несколько человек белыми брызгами, как осколками, – да наплевать!) и буднично, словно они расстались накануне, позвал к себе. Дома у него все оказалось по-прежнему: засохшая плесень на посуде в раковине, мышиными шкурками свернувшаяся пыль по углам, гора неглаженой одежды в кресле, десяток заляпанных разнородной грязью кроссовок в прихожей… Через несколько часов все сияло хирургической чистотой – а Леша небрежно теребил волосы Нины, счастливо припавшей к его плечу, и философски курил, пуская к потолку густой дым цвета голубиной грудки… Несколько месяцев она весело носилась с тяжелыми сумками, неустанно изобретала на кухне кулинарные шедевры, настойчиво таскала любимого по врачам, потому что в который раз оказалось, что за время их очередной разлуки его здоровье снова драматически пошатнулось… Потом он опять пропал на много лет, чтобы строить суровую мужскую жизнь с новой настоящей женщиной, достойной рыцарской любви, серенад и подарков. А Нина, на поверхности собственной души открещиваясь от унизительного, рабского чувства, давая страшные клятвы и зароки, внутри себя никогда не сомневалась, что вновь помчится к нему, раскинув руки, чуть только услышит в трубке единственный, дорогой, равнодушно-ласковый голос…

«За что мне это, за что?! – думала она и теперь, часто, по собачьи, дыша в больничном коридоре в ожидании, когда ее доставят к одру страданий. – Почему у других хотя бы есть, что вспомнить перед смертью, а у меня – только гнусное служение человеку, который не испытывал и тени благодарности?! Чем я так провинилась, за чьи грехи расплачиваюсь так жестоко?!». Ответа и быть не могло – но нагревшийся от жара ее голого тела телефон под рубашкой – был. Нина не слышала безнадежно любимый голос два с половиной года, пять месяцев и одиннадцать дней. Однажды этот голос уже научил ее, как звонить первой: «Кто тебе разрешил названивать?!» – но теперь Нина готова была даже на эти четыре слова, лишь бы услышать его вообще. Хоть раз. Последний.

– Это кто?

– Леша, это я… Нина… Только не бросай трубку!

– А-а, это ты…

– Леша, я в больнице… Я все-таки подцепила эту… эту дрянь…

– А я переболел легко.

– Меня везут в реанимацию… И мне кажется, что я уж оттуда живая не выйду…

– Да, у нас на работе тоже двое умерло. Сейчас многие умирают… Слушай, давай потом, я занят, в багетной мастерской рамку заказываю.

– Леша, я не смогу потом… Я буду в реанимации… Там отнимут телефон… Поговори со мной… О чем-нибудь! Пожалуйста… Расскажи мне… Расскажи, зачем ты рамку заказываешь…

– Фотку деда вставить ко Дню Победы. Того, который под Стрельной был ранен. Меня к нему родители пацаном часто отправляли. Хороший был старикан.

– А мой дед погиб на войне… именно… под Стрельной…

– Да, там целая дивизия полегла. Мой тоже чуть не погиб. Его тогда на поле боя одна крыса штабная раненого помирать бросила – спасибо, санинструктор на него наткнулся, увидел, что живой, хоть и кровью истекает.

– Кры… Крыса?..

– Да, адьютант какой-то. Дед говорил – немчура, потому что звали его, кажется, Карлом, как Маркса… Или нет, как Энгельса… Забыл… Фамилия, правда, хохлятская – что-то вроде… Неразлейвода… Точно не помню, но имя-фамилия дурацкие. Говорит, сволочь, – извини, мол, лейтенант, сейчас каждый за себя… Правда, далеко не убежал: через десять шагов снарядом накрыло… Короче, ладно, дело давнее… Ты давай там, не дрейфь, я позвоню, как дел поменьше станет.

– Леш, ты не понял, я уми… Леша!!! Леша!!!

Нина не знала, что в ней еще осталось столько слез, – и, когда они неостановимо, будто кто-то внутри повернул клапан, хлынули, то дышать стало невозможно вовсе: хрипя и захлебываясь, она в смертной муке приподнялась, раздирая ворот рубашки. Кто-то мягко подхватил ослабевшую женщину поперек спины, сквозь слезы проступило удивительное зрелище: не «космонавт»! Обычный мужчина в широкой синей футболке, с мягким брюшком, с бородкой…

– Женщина, милая, вы лучше сидите, не ложитесь… А плакать нельзя… Нам здесь никак нельзя плакать… – чужие глаза смотрели на нее по-женски участливо, почти нежно.

– Вы тоже… здесь… лежите?.. – в несколько приемов заглотнув по ничтожной порции воздуха, нашла в себе силы спросить Нина.

– Да, с анализов вот в палату возвращаюсь, – улыбнулся товарищ по несчастью.

– А я – всё… кажется. В реаним…мацию везут, – в Нине начал неумолимо закипать мелкий нервный смех. – Вот только койку… домоют… После предыдущего… покойника…

Но собеседник не стал уговаривать ее крепиться и верить в себя, а глянул почти сурово:

– Если так, то вы… причаститься… не хотите? Я грешный иерей Николай, и, когда забирали меня сюда, взял с собой на такой случай, – его ладонь с благоговением легла на грудь, на витиеватую надпись «Russia», под которой Нина только теперь заметила что-то объемное, висящее у собеседника на шее.

– А… а можно? – наивно спросила болящая.

– Если вы верите в Бога, то уже нужно. Даже необходимо, – пришел спокойный ответ.

Она растерялась:

– Я… верю… вроде… за родителей вот в церкви… записки обязательно подаю… А когда они… В общем, мы из метро вышли… Понимаете, я уже внизу стояла, на асфальте… под лестницей… А мама стала папе куртку застегивать… Прямо у дверей… Шарф там… ему заправлять… Он сам не умел, верней, не любил, всегда ему что-то мешало… Я только крикнуть успела – ну, скоро вы там… И вдруг – грохот и пыль столбом… Будто снаряд… Я зажмурилась – и тишина такая… Такая… Глаза открываю – передо мной ни лестницы… ни дверей метро… ни родителей… Только руины… Потом сказали – козырек… бетонный… отломился и всех под собой… ну… Короче, я на следующий день в церковь прибежала… Меня научили в трех монастырях на вечный помин подать… Сказали… сказали – это им там навсегда… как пояса… золотые… будут… Но я и дальше… все годы… записки ходила писать, чтобы эти, как их… частицы вынимали… за упокой… И даже теперь, когда увозили сюда… соседку попросила отнести записку, денег дала ей… Потому что вдруг им… там без этого плохо… – с мучительными остановками для судорожных сиплых вдохов, как умела, рассказала Нина.

– Значит, верите. Не верили бы – не писали бы, – тихо сказал он. – Сложите руки на груди вот так.

Одной ладонью Нина упиралась в жесткий край своего железного ложа и, отпустив его, пошатнулась. Двери реанимации разъехались, выпустив двух «космонавтов» – зеленого и белого, которые сразу же хмуро шагнули в сторону каталки. Священник остановил их движением руки столь властным, что санитары невольно отступили, чувствуя, что здесь свершается нечто гораздо более важное, чем их обязанности, и более страшное, чем то, что происходит за раздвижными дверями.

Отец Николай осторожно вытянул за шелковую ленту предмет, висевший у него на шее, – и зачарованной Нине на миг показалось, что в ладонях у него сверкнуло маленькое, но ослепительное солнце.

– Повторяйте за мной, как сможете: «Вечери Твоея тайныя…»

* * *

– Ирбис! Ирбис! Папа, он так быстро несется вверх по горе, словно знает, куда ведет нас!

– А что ты хотела, дочка, – там его прародина, ты же сама назвала его в честь высокогорных кошек – снежных барсов. Вот он, наконец, дождался тебя – и, конечно, хочет показать те места, к которым всегда стремился.

– Как – кошек?! Барсов?! Когда я называла котенка, я думала, что ирбис – это такой цветок… Какой-нибудь экзотический… Как странно.

– Странно другое: мы так легко идем за ним по этой сумасшедшей круче – и свет ничуть не обжигает… Раньше я и ста шагов от дома в сторону вершины не мог пройти, почти слеп от белизны, ноги кровоточили и были как в колодки закованы… А теперь посмотри вниз: видишь – далеко внизу – в просвете вон того облака – маленькое красное пятнышко? Нет? Да, я сам уже почти не вижу… Но это крыша того дома, где мы с Соней и Ирбисом ждали тебя. Соня, а ты видишь?

– Нет. Там темно – диву даюсь, каким образом мы вообще что-то различали, когда жили у подножья? А как я теперь буду видеться с Машей? Ведь в той розовой беседке, оказывается, тьма-тьмущая!..

– И это образуется, ты скоро убедишься.

– Сергей, как ты думаешь? Если наш кот здесь станет настоящим ирбисом – он приведет нас к тем горным цветам? Ну, о которых люди говорили…

– Наверное… Ирбис! Ты хитрый зверь – почему раньше не показал мне эту тропу, когда я так рвался вверх – и возвращался опалённый и униженный, а ты и ухом не вел?

– Рано было. Неужели ты не понимаешь? Он не хотел уходить без хозяйки, но не знал, сможет ли она пойти за ним. А раз Нина спокойно идет, то и мы тоже: те, кто любит друг друга, здесь не разлучаются. Представляешь, доченька, – всегда, когда приходила от тебя посылка, папа становился сам не свой – все рвался то вверх, то на южную сторону… А Ирбис с ним не ходил, не показывал тропу – вот папа и возвращался ни с чем.

– Кстати, Нина, – а последнюю ведь не ты посылала? Она была какая-то не такая, как раньше, – то, да не то. Как не из твоих рук.

– Да, папа, это соседка, по моей просьбе. Я сама не могла… Ой, смотрите, наш Ирбис уже на какой-то поляне… Только хвост гуляет среди цветов… Какая красотища… Я таких никогда не видела.

– Это эдельвейсы, дочка. Те самые высотные цветы северных склонов… Значит, все правда.

– Здесь правда вообще все…

– Хватит философствовать, давайте лучше выберем дом!

– А… разве мы не пойдем выше и южнее?

– Видите – Ирбис остановился… Значит нам суждено остаться на севере, с ирбисами и эдельвейсами.

– Вам троим… А я, кажется… Я, наверно, приду сюда попозже… Но это будет уже навсегда.

– Ниночка! Куда ты?! Почему?! Сергей, она уходит! Ну, сделай что-нибудь, ты же мужчина!!

– Не удерживай ее, Соня… Подождем еще немного. Северный склон – это вовсе не так плохо, как мне раньше казалось.