Когда я помогаю Иден выбраться из машины, она выглядит растерянной, с ее щек еще не до конца сошел румянец греховного наслаждения, которое мы разделили. Воспоминание о том, как неустанно мои пальцы двигались внутри нее, как отвечало ее тело, несмотря на слабые попытки сопротивления, еще свежо. Мысль о каждом разе, когда я вталкивал их глубже, а ее глаза закатывались, ее дыхание щекотало мое лицо, вызывает у меня мурашки по коже. Я не могу отрицать напряжение в своих брюках, вызванное диким желанием подарить ей удовольствие, – желанием настолько всепоглощающим, что никакое раскаяние не сможет его стереть.

Видеть ее посреди дороги, такую уязвимую и надломленную, бросающуюся вот так к моей машине, с покрытыми шрамами руками… и эти отметины от ногтей – все это не вызывало ничего, кроме ярости.

Ярости, которую, как я думал, задушил еще давно.

Я не идиот.

Отметины на ее боку говорят о схватке, которую она едва пережила. Она прячет боль из-за случившегося довольно хорошо. Отстраненная внешне, она скрывается в хаосе своего разума, отталкивая всех остальных.

Когда она выходит, ее ноги дрожат, она цепляется за меня для поддержки. В мгновение, когда ее щеки краснеют, а полные губы сжимаются, я чувствую, как кровь снова приливает к промежности. Ее нервный взгляд встречает мой, и я не могу не представлять, как она будет выглядеть с моей рукой на шее, как эти прекрасные губы будут глотать воздух…

– Я н-не могу идти вот так, – запинается она, все еще под впечатлением от того, что случилось между нами в машине.

В мгновение, когда она коснулась моего напряженного члена сквозь штаны, мы пересекли черту, это осознание поразило меня вспышкой холода, и все стало ясно. Я нарушил правила, которые клялся соблюдать, будучи в семинарии. Эта девушка – испытание Господа, которое покажет, живы ли еще демоны, которых я похоронил. Она разжигает во мне пламя, которое, как я думал, уже давно остыло. Я смотрю на нее – и вижу нежную невинность, которой другие уже пытались воспользоваться. Их эгоистичные желания чуть не пожрали ее.

– Мои руки, – продолжает она, – если папа увидит шрамы, он меня убьет.

Вспомнив о короткой сегодняшней встрече с Дэвидом Фолкнером, я понимаю, что она не преувеличивает.

Казалось бы, большинство родителей могли бы выказать добродетель сострадания, увидев, как она изранена. Сделать очевидные выводы, почему это так. Но, видимо, Фолкнеры не так наблюдательны, или же им просто насрать.

Я снимаю фланелевую рубашку и накидываю ей на плечи, продеваю руки в рукава. И в то же время не могу не взглянуть на ее идеальную грудь, видимую сквозь тонкую ткань ее топа. Мысль о ее пальцах, сжимающих мои волосы, пока я исследую ее дальше, искушает меня невыносимо. Как долго еще я смогу терпеть эту муку, прежде чем поддамся желанию? Я чувствую ее запах на своих пальцах, когда застегиваю пуговицы на рубашке, и это делает желание позже прикоснуться к себе этой рукой невыносимо привлекательным.

– Я провожу тебя до двери…

– Нет, – вскрикивает она, беспорядочно мотая головой. – Эйден наверняка уже придумал для них историю…

– Я уверен, что твои родители предпочтут правду, сказанную их священником, любой истории, придуманной твоим братцем, – отрезаю я, а ее глаза сощуриваются при внезапном напоминании о моем чине.

Священник – вот кто я для этой девушки.

– Священник, – фыркает она. – Я думала, что в основном священники предпочитают, чтобы юные послушники сосали им за закрытыми дверями.

Это утверждение чудовищно, но, к несчастью, правдиво для некоторых церковников.

Прикасаться к ребенку таким образом не просто грешно. Это омерзительно.

На свете мало вещей, из-за которых я готов сойти в ад, но убийство тех, кто издевается над детьми, пожалуй, одна из них. И я никогда не раскаюсь.

– Это не для меня, – усмехаюсь я.

– А что тогда для тебя? Любишь находить впечатлительных девушек и делать с ними, что пожелаешь? – спрашивает она, пытаясь вызнать что-то еще.

Она хочет знать, была ли она единственной, с кем я позволил себе такое.

Наклоняясь ближе, я шепчу:

– Иден, если тебе интересно, как часто я это делаю, то ты будешь удивлена, узнав, что я всегда мог удержать себя от прикосновения к женщине, – мой голос становится мягче, когда я добавляю: – Можешь представить, как я поражен твоим вкусом, который еще чувствую на языке. Это удивило меня так же, как и тебя.

Ее щеки краснеют, и я вижу, что теперь ей недостает уверенности, чтобы оттолкнуть меня. Не уверен, что она удовлетворена моим ответом, но нет причины говорить ей что-то, кроме правды. Кажется, она принимает сказанное – пока что – и поворачивает голову к двери своего дома.

– Что ж, больше этого не случится, – отрезает она, и меня пронзает злость при мысли о том, что это было всего лишь один раз.

Она права.

Я не могу позволить, чтобы это случилось еще раз.

– Мы можем просто покончить со всем этим? – спрашивает она, очевидно вымотанная.

Я киваю и позволяю ей пройти, чтобы показать дорогу. Я прячу руки в карманы, чтобы поправить стояк, пока мы идем: его не выходит игнорировать.

До этой минуты я был так поглощен Иден, что не обращал внимания на дом перед нами. Исполинский символ богатства. Белый фасад сияет под точечным светом, огромные окна с темными жалюзи и внушительная черная парадная дверь создают впечатление тщательно контролируемого совершенства. Крыльцо с высокими колоннами и безупречными ступеньками, ведущими ко входу, источает пугающее спокойствие. Большой балкон на втором этаже с полностью стеклянными дверями нависает над ухоженным изумрудным газоном, украшенным царственными кустами и деревьями. Тщательно продуманная картина, но тишина за ней намекает на что-то темное внутри.

Пока мы поднимаемся по крыльцу, мне приходится сдерживать себя, чтобы не касаться низа ее спины. Ее рука дрожит, когда она тянется к звонку.

Изнутри дома раздаются все более громкие крики и Иден вздрагивает от звука, который, я полагаю, может быть только голосом ее отца. Точных слов не разобрать, но в его чувствах нет сомнений: грохот, отдающийся от стен, делает воздух наэлектризованным и тяжелым.

Дверь распахивается, и я вижу искаженное яростью лицо ее отца. Он меняет выражение в ту же секунду, когда замечает за Иден меня.

Семенящая за мужем Морган смотрит с облегчением. Перевожу глаза на лестницу за ними, на которой сидит Эйден. Мы встречаемся взглядами, затем он склоняет голову, побелев от стыда.

– Иден, – вздыхает Дэвид, притворяясь, будто бы не собирался кричать на нее. Выходя из-за двери на крыльцо, он притягивает ее, чтобы обнять. Ее ладони едва касаются его боков, пока она стоит без движений и без чувств. – Отец Брайар? – он ласково подталкивает Иден к матери. – Все в порядке?

– Нет, я так не думаю, Дэвид, – вздыхаю я, вновь глядя на Эйдена. – Не могли бы вы позвать сюда своего сына на секунду?

– Эйдена? – спрашивает Морган. Ее голос такой хриплый, будто она плакала. – Он так беспокоился за свою сестру…

– Все нормально, мам, – отвечает Эйден, направляясь к парадной двери.

– Иден, что случилось, черт возьми? – спрашивает Дэвид. Эйден смотрит на сестру предупреждающе.

Стыдно, – хотя и забавно, – заставлять ее лгать в присутствии священника.

Надо же, какой смелый.

– Я могу ответить на это, – улыбаюсь я; ладони Эйдена уже трясутся.

– Нет нужды, отец Брайар. Спасибо, что привели ее домой…

– Она отвезла вашего сына и его друзей в укромное место по их просьбе. Полагаю, Эйден и его приятели хотели сделать кое-что запрещенное. Потом они оставили Иден там во время грозы. Я отправился, чтобы осмотреть место, которое вы упомянули в нашем разговоре после мессы. Представьте себе мое удивление, когда я нашел вашу дочь бредущей по грязной дороге, мокрой насквозь, без телефона и машины.

Я смотрю на дорогу и вижу ее грязную машину.

– Мне бы тоже было трудно добраться домой, если бы мой брат позволил друзьям угнать мою машину, чтобы развлечься.

Захлопнув рот, Дэвид смотрит на свою дочь широкими глазами:

– Это правда, Иден? – она медленно кивает, и Эйден начинает нервно переминаться с ноги на ногу. Ладонь Морган взлетает ко рту, чтобы скрыть шок.

Дэвид резко вдыхает, трогает свой ремень. Я вижу, как вздрагивают и Эйден, и Иден. Кровь под кожей закипает от ярости, я могу представить всего несколько вещей, которые могли бы вызвать у них такую реакцию. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, и всеми силами стараюсь сосредоточиться на происходящем.

Мужчина поворачивается к сыну, мелькает его рука, звук пощечины резкий и неожиданный. Из дверного проема парень отступает назад в дом. Как только он возвращает равновесие, он поворачивается к нам и сплевывает кровь на крыльцо. Его нижняя губа рассечена, и на щеке уже выступает красный след.

Часть меня удовлетворена наказанием Эйдена, из-за чего мне трудно сдержать улыбку, угрожающую появиться на лице.

– Морган, отведи Иден внутрь и приведи ее в порядок. Ее брат попросит у нее прощения, когда мы договорим, – шипит Дэвид. – Отец Брайар? – спрашивает он. – Есть ли у вас время для домашней исповеди?

Бросив взгляд на крыльцо, я замечаю два кресла:

– Разумеется.

* * *

Эйден идет к креслам и, скрестив руки на груди, падает на подушку. У него красные и опухшие глаза, челюсти стиснуты от раздражения. Я сажусь рядом, прекрасно понимая, что Дэвид все еще рядом, наверняка подсматривает и подслушивает.

– Послушайте, я ничего не делал, это все Зак…

Во мне вспыхивает желание задушить его голыми руками. Мысль о том, как он будет хватать ртом воздух, привлекает меня больше, чем должна бы. Эта жажда отмщения вызвана чем-то первобытным.

– Скажи, почему ты так сильно ненавидишь сестру?

Я видел ее лицо в свете фар.

Эйден позволил своим друзьям навредить ей.

Он взял их на слабо́.

– Я не ненавижу свою сестру, – говорит Эйден, ерзая на месте. – Я не ненавижу Иден.

– Тогда зачем ты позволил сделать то, что они сделали? Зачем спорить на это вообще?

Мелкий пиздюк прищуривается и фыркает:

– На ней не было этой рубашки, когда мы оставили ее, отец. Вы тоже видели шрамы. Мы оба знаем, что́ Церковь говорит об актах самоповреждения. Это идет вразрез с основным представлением о святости жизни. Ей следует стыдиться себя.

– Значит, позволить другим навредить твоей сестре намного лучше?

Эйден замирает, плотно сжав губы. Судя по выражению лица, он занят каким-то воспоминанием. Я не могу не думать о Дэвиде и о том, как Эйден и Иден вздрогнули, когда он потянулся к ремню.

– В каких грехах ты хочешь покаяться сегодня?

– Я не жду, что вы поймете меня или мою семью. То, как они относятся к Иден сейчас, то, как они ее ненавидят, – это то, как я жил, пока она не уехала в университет. Она была их любимым ребенком. Настоящим ангелом. Так что вы можете смотреть на меня, прикидываясь, будто не осуждаете, но поверьте, то, что я сделал с Иден – ничто по сравнению с тем, как меня наказывали всю жизнь, – намеренно шепчет он. – Я не ненавижу свою сестру за то, что она сделала с собой. Я ненавижу ее за то, что она вернулась и снова отправила меня в ад, а это так и есть. Да, они ведут себя так, будто я их новый любимчик, но это не значит, что наказания пропали. Чем дольше она рядом, тем хуже становится. Но самое лучшее что? Что ни хрена она не знает, насколько мне плохо, потому что он никогда ее не трогал.

– Не трогал? – спрашиваю я. – Он бил вас обоих, – предполагаю я, и Эйден медленно кивает:

– Да, он бил, и до сих пор…

Я молчу какое-то время, сдерживая ярость, которая требует, чтобы я оторвал Дэвиду руки.

– Он всегда наказывал меня особенным образом.

– Эйден, – встревает Дэвид, нетерпеливо постукивая ботинком по порогу и глядя на сына со скрытой угрозой. – Мне неловко прерывать, отец, но ужин готов. Он может идти? Ему назначили епитимью?

Я бросаю взгляд на Эйдена, и он нервно сглатывает; я вижу давний ужас на его напряженном лице.

– Почти, – я улыбаюсь. – Пять минут.

Дэвид кивает и уходит обратно в дом.

– Полагаю, мой самый большой грех в том, что я ждал, что она облажается достаточно и он хоть раз обратит внимание на нее, – говорит Эйден, его эгоистичное желание освободиться от отца мешает ему заметить, насколько ебанутый путь к свободе он выбрал. – Теперь все стало хуже для нас обоих, – вздыхает он и поднимается, чтобы уйти.

Я беру его за руку, чтобы остановить раньше, чем заметит Дэвид.

– Твой отец… причиняет тебе боль сейчас, Эйден?

– Какая разница? Отец Кевин регулярно отпускал ему грехи, так что все прощено, не так ли? Господь же не отверг его, так или иначе.

Я встаю на его пути, мешая подойти к двери.

– Он прикасался к тебе? – нажимаю я, его глаза сощуриваются.

Он прикасался к Иден?

– Спокойной ночи, отец Брайар.

Слегка оттолкнув меня, он проходит мимо отца, не поднимая головы, и исчезает в доме. Иден следит за братом, оцепенев, переводя взгляд с него на меня, пока не останавливает его на отце, который выходит на улицу, направляясь ко мне.

Когда он подходит, я вижу его в новом свете. Его существование для меня – жестокая насмешка над доброй волей Господа. Его природа извращена и крепко переплетена с враждебным влиянием Сатаны. Что-то темное и густое, как деготь, возникает в горле, когда я смотрю на него.

– Мне жаль, что мои дети притащили вас сюда, отец Брайар, – смущенно и почти беспечно говорит Дэвид.

Сколько раз ты трогал Эйдена?

Прикасался ли ты к Иден?

Почему Эйден никому не сказал?

Как мог отец Кевин закрыть глаза на такие грехи и не связаться с властями?

– Ничего страшного – это просто недопонимание…

– Так или иначе, я прослежу, чтобы Эйден прочитал свои молитвы и был наказан как следует.

У меня стынет кровь.

– Я не думаю, что это необходимо…

– Глупости. Это мой долг как отца – напоминать им, что у действий есть последствия. Он совершил страшный грех, и мне очень больно смотреть, как кто-либо из них отклоняется от пути, назначенного им Господом. Я не оставлю это без внимания. Он получит наказание не только от меня, но, что важнее, он должен вымаливать прощение у Господа исповедью и покаянием. Только искреннее раскаяние позволит им исправить сделанное и вернуть благодать Божью.

– Вы собираетесь наказать и Иден?

– Все в свое время, – вздыхает он. – Я думал, что она переросла необходимость в моем воспитании, но, видимо, дьявол нашел способ вернуться в ее жизнь…

Я делаю шаг вперед и встаю с мужчиной лицом к лицу, всего в нескольких дюймах от него, смотрю сверху. Нацепив лживую улыбку, я похлопываю его по груди.

– Господь все видит, Дэвид, – шепчу я. – И я тоже все вижу, – наклоняясь ближе к его уху, я перестаю сдерживаться: – Я всегда считал нужным наказывать грешников, которым нужна дополнительная мотивация, чтобы вернуться на праведный путь, будь то отцы или матери, сыновья или дочери. Не знаю точно, в чем заключается твое наказание, но… – Я настаиваю, полагая, что этот человек просто сраный педофил. – Ты можешь сам управиться с Иден, или дать мне возможность наставить ее, – улыбаюсь я и вижу, как что-то меняется в его лице.

– Так ты видел список? – спрашивает он с дьявольской ухмылкой. – Мне было интересно, пригласил ли Кевин еще одного любителя, и вижу, что так и есть.

Я стреляю вслепую, уверенный, что список алтарников это явно не тот список, о котором он говорит. Нехорошее предчувствие стянуло мою грудь, когда он ухмыльнулся.

– Неплохая подборка в этом году, – улыбается он. – Вот что я скажу: можешь делать с ней что угодно, наказания на тебе. Однако мой сын под запретом.

Все внутри перекручивается от его слов. Я протягиваю руку и улыбаюсь ему.

– Вселите в нее страх Божий, отец.

Сжимая руку мужчины, я мешаю ему уйти обратно.

– А что со списком? Кто может рассказать мне подробнее о моей роли в этом всем? – спрашиваю я.

Похлопывая меня по плечу, он выглядит довольным:

– Я думал, Кевин все тебе рассказал.

– Да, в целом, – лгу я. – Очень долгий день.

Последнее, что мне нужно, это чтобы Дэвид узнал, что я не вхожу в их тайное общество. Мне нужно знать, что здесь происходит.

Боюсь, положение Дэвида Фолкнера в этом приходе намного выше, чем я думал.

– Я должен возвращаться. Спокойной вам ночи, отец.

Он исчезает в доме, а я все еще стою на крыльце, пытаясь распутать липкую сеть подробностей, слишком туманных, чтобы я их понял.

Меня приняли в эту церковь, взяв клятву служить Богу.

Но какую роль играл отец Кевин во всем этом?

Что это означает для меня?

Оглянувшись через плечо, я встречаюсь взглядом с Иден через окно, прежде чем она наклоняет голову, когда отец занимает место за столом.

Ясно одно.

Дэвида Фолкнера вынесут вперед ногами, если он еще раз поднимет на нее руку.