Никто не предупреждает о том, как отвратительно первое похмелье после месяцев избегания алкоголя.

Пульсирующая боль за моими глазами не останавливается, пока я пытаюсь вспомнить события прошлой ночи. Мое горло раздраженное и опухшее, будто бы от долгой ангины. Когда я прикасаюсь к чувствительной шее, воспоминания о том, что произошло в машине Романа, начинают возвращаться.

Я помню, каково было ощущать безжалостные толчки его члена в мое горло, смесь стыда и возбуждения захлестывала нервы. Но затем воспоминание о том, как я заблевала себя и его машину, рушит этот момент.

Я сажусь и, открыв глаза, понимаю, что я в незнакомой комнате. Она купается в мягком золотом свете единственной лампы, шторы задернуты наглухо и едва пропускают утреннее солнце. Пространство безупречно чистое, почти стерильное, однако есть в нем что-то уютное. Приглушенно-серые стены украшены минималистичными картинами, в основном на религиозную тему, но в этом нет ничего демонстративного. Распятие висит над небольшим столом из темного дерева, на котором неаккуратно лежит Библия в кожаном переплете и несколько листков. Глядя вниз, я понимаю, что на мне нет ничего, кроме огромной рубашки и моего белья, ткань источает запах чистоты. Где я, черт возьми?

Мой телефон лежит на прикроватной тумбочке, разрываясь от сообщений Эйдена и Луки: от извинений до вопросов о моем местонахождении. Сообщения Луки, в частности, это поток сожалений и просьб о прощении. Я быстро отвечаю, что нам надо поговорить, потом пишу Эйдену, что решила остаться у Зои на девичью ночевку.

Проведя рукой по спутанным волосам, я морщусь от еще не выветрившегося запаха алкоголя и рвоты. Пытаясь понять, где я, тихо выскальзываю из кровати, на другой стороне которой только несмятые простыни и подушка.

Подобравшись к окну, я отвожу штору и моргаю, несмотря на боль в голове. Мое сердце падает, когда я вижу церковь всего в нескольких ярдах.

Твою ж мать. Я в доме Романа.

– Рад, что ты жива, – голос Романа пробивается сквозь туман моих мыслей, я поворачиваюсь и давлюсь словами, когда вижу его в дверях.

Он одет только в тренировочные штаны, его татуированное точеное тело полностью открыто, отчего ему почти невозможно сопротивляться. На его боку длинный порез, склеенный пластырем крест-накрест. Он держит чашку воды, его золотое кольцо отбрасывает блики, когда он двигается. На лице нейтральное выражение, будто бы хаос прошлой ночи совершенно его не задел.

– Я-я у тебя дома? – заикаюсь я, голос у меня хриплый.

Он оглядывает комнату, потом закрывает шторы плотнее и включает лампу, погружая комнату в мягкий теплый свет.

– Я подумал, что принести тебя сюда будет лучше, чем объяснять твоим родителям, почему ты потеряла сознание у меня на руках, покрытая рвотой.

– Мы… – я затихаю, бросив взгляд на его кровать.

– Нет, и мы не будем, – предупреждает он, передавая мне стакан воды. – Я почти сделал тебе больно. Мне понадобились все силы, чтобы сдержаться. То, что я хотел сделать с тобой… что, по-твоему, случилось бы, если бы я потерял контроль, Иден?

Чувствовать его в моем горле было одновременно возбуждающе и волнующе.

– Я была в порядке.

– Да? – спрашивает он, легко касаясь пальцами моего горла. – Поэтому ты едва можешь говорить этим утром? Потому что ты в порядке? – отчитывает он, наклоняя стакан воды в мою сторону. – А теперь пей, ангел. Ты была не в себе вчера.

Не желая спорить, я беру воду и залпом пью. Как только я восстанавливаю дыхание, мой телефон вибрирует, высвечивая сообщения от Луки и Эйдена.

Роман прищуривается и забирает его раньше, чем я успеваю отреагировать, мрачнеет читая.

– «Что, если я пойду на мессу сегодня? Можем поговорить после», – бормочет Роман, вслух читая сообщение Луки. – Уже планируешь встречу с красавчиком?

Я выхватываю телефон у него, бросаю на кровать и раздраженно трясу головой:

– Ты предпочтешь, чтобы я его игнорировала? После того, что ты сделал прошлой ночью? Последнее, что нужно нам обоим, это слух о том, что между нами что-то есть, отец.

Он выглядит так, будто собирается спорить, но молчит, разглядывая меня так пристально, что кожу покалывает.

– Мне нравится, как ты выглядишь в моей рубашке, – шепчет он, почти улыбаясь, когда мои щеки теплеют.

– Не привыкай к этому, – возражаю я, проходя мимо. – Я воняю рвотой, и уже почти полдень. Мне нужно помыться перед мессой. Это день службы у нас обоих, отец, – добавляю я с усмешкой, прикидываясь, что меня тошнит, когда сую палец в горло.

Я шагаю к ближайшей двери и понимаю, что она заперта.

– Это не ванная, – говорит Роман, довольная улыбка появляется на его лице, когда он кивает на дверь рядом. – Тебе туда.

Я смотрю на запертую дверь, потом на него:

– А что там за черт?

– То, к чему ты не готова, – фыркает он, толчком открывая дверь ванной. – Я сложил твои вещи в стирку. Они должны высохнуть к тому времени, как ты выйдешь из душа.

Я захожу в комнату. Ванная безупречна, и это почти нервирует. Белая плитка сияет под мягким светом, воздух слегка пахнет мылом и антисептиком. Это место отражает необходимость в порядке и контроле – все тщательно выстроено, ни следа бардака. Лейка душа, наполированная до блеска, стоит наготове, будто ожидая какой-то беззвучной команды, и аккуратно сложенные на полке полотенца рассказывают о человеке, поддерживающем строгую дисциплину во всех аспектах своей жизни.

Кое-кто здесь чуточку контрол-фрик.

– Оставлю тебя. Нечего обсуждать прошлую ночь, – бормочет он, сделав шаг назад, хотя его глаза вспыхивают чем-то, что он напряженно пытается подавить.

– Точно, – шепчу я, сражаясь с желанием потерять себя в том, как хорошо он выглядит, весь – сдерживаемая сила и закипающее напряжение под маской спокойствия.

Я беру полу его рубашки и стягиваю ее через голову; прохладный воздух касается моей кожи. Его челюсть сжимается, и жилка бьется, когда он заставляет свой взгляд держаться выше моих плеч. Я передаю ему рубашку, потом медленно снимаю белье, намеренно нагибаясь и открывая ему вид, который он не сможет игнорировать. Пропуская волосы сквозь пальцы, я замечаю, что он все еще смотрит мне в глаза, его выдержка ослабевает с каждым моим шагом.

Когда мои руки задевают его ширинку, я чувствую напряжение, звенящее в нем, едва сдерживаемое под спокойным фасадом.

– Твои губы говорят одно, Роман, – шепчу я, наклоняясь ровно так, как нужно, – но твое тело говорит мне совсем другое.

Его рука сжимается на задней части моей шеи сильно, но не грубо, будто бы он застыл между своим долгом и своими желаниями.

– А-а-а, – прерываю его я, мой взгляд падает на кольцо на его руке. – Кольцо все еще на вас, отец.

Я снимаю его руку с себя, не отводя взгляда, бросая вызов перед тем, как войти в душ, оставив дверь приоткрытой.

Пар от горячей воды начинает заполнять комнату, и жар гармонирует со звоном возбуждения в моих венах. Я жду услышать любой знак того, что он готов разрушить стены, за которыми прячется, или он отступит в суровую безопасность отрицания, которой он надеется оградить себя от того, что растет между нами. Секунды превращаются в минуты, и, похоже, он сделал свой выбор.

* * *

Пока я намыливаю волосы, события прошлой ночи растворяются, исчезая с пеной, спиралью уходящей в сток. Теплый водопад из огромной душевой лейки окружает меня как нежное объятие, которое успокаивает и очищает. Когда я веду мылом по своему телу, свежие порезы щиплет, и я шиплю от боли.

Я броcаю взгляд на дверь, оставленную приоткрытой, чтобы посмотреть, поддастся ли Роман желанию, которое, я точно знаю, он чувствует так же сильно, как и я. Но он не поддается. Мое возбуждение, кипевшее под кожей, теперь превращается в ничто, испаряется, когда вода становится холодной.

Я выключаю воду и тянусь за полотенцем, мои мысли – спутанная сеть неопределенности, повторяющегося сомнения в его глазах, сдержанности в его движениях.

Все это бессмысленно.

Он привел меня сюда, чтобы держать подальше от родителей.

Когда я выхожу из ванной, плотно обернув полотенце вокруг себя, мое дыхание сбивается от открывшегося вида. Спинные мышцы Романа напрягаются, когда он завязывает узел, веревки надежно натянуты на его кровати. Дверь в загадочную комнату чуть приоткрыта, намекая на тайны, которые мне недоступны.

Две толстых плетеных веревки тянутся от углов изголовья кровати, их грубые волокна хорошо видны на темном дереве. Каждая веревка оканчивается парой металлических наручников, их холодная сталь сияет в тусклом свете, открытая, будто бы желающая сомкнуться. Наручники слегка покачиваются, молчаливое обещание того, что может случиться; их вес тянет веревки.

Только повязка на глаза, черная как ночь и гладкая как шелк, лежит на подушках. Она положена туда с нарочитой аккуратностью, приглашение то ли поддаться искушению, то ли сдаться на милость – или проверка, брошенный вызов: смогу ли я перейти границу его самообладания.

Воздух в комнате холоден, слишком холоден, отчего моя кожа идет мурашками. Но я дрожу не только из-за температуры. Это острое предвкушение пронизывает меня, напряжение электрического тока, которое гудит между нами, притягивая ближе с каждым вдохом. Я чувствую, будто комната затаила дыхание, будто бы сами стены были посвящены в тайну, о которой мы оба не могли заговорить.

– Что же ты теперь такая тихая? – голос Романа пронзает комнату, в нем нет обычной игривости. Его слова серьезны и будто провоцируют меня на то, чтобы ответить и перейти созданную им границу.

Повернувшись, он кладет кольцо на прикроватную тумбочку рядом с распятием, которое носил всего несколько мгновений назад.

– Иди сюда, Иден, – шепчет он, вибрация его низкого и властного голоса заставляет меня вздрогнуть. Он садится на краю кровати, выпуклость в его штанах заметна даже оттуда, где я стою. – Если только ты не боишься.

Нарочито медленно я приближаюсь к нему, чувствуя, как холодный воздух овевает мою кожу, когда полотенце развязывается и падает на пол, собираясь у моих ног. Расстояние между нами уменьшается, и я чувствую тепло, исходящее от его тела, когда встаю рядом. Мое дыхание сбивается, когда я готовлюсь оседлать его колено, уже представляя прикосновение его губ к моей коже.

Прежде чем я успеваю устроиться на нем, его руки сжимают меня – не ласково, а крепко, заставая меня врасплох. Он толкает меня на кровать, не разжимая хватки, его тело прижимает мое. Напряженный член прижимается сквозь штаны к моему бедру – ясный признак желания, которое он едва сдерживает.

Его рука сжимается вокруг моего горла: недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы удержать меня, его большой палец проводит по пульсирующей вене. Его язык медленно проводит обжигающую дорожку по моей шее, каждый поцелуй – клеймо, выжженное на моей коже. Когда он добирается до моего уха, его горячее дыхание посылает мурашки по спине.

– Если ты правда хочешь меня, Иден, – шепчет он, его голос – хриплый скрежет, от которого вибрирует мочка моего уха, прежде чем он ее резко прикусывает, посылая вспышку удовольствия по моему телу. – То нам нужно будет подготовить твою прелестную киску к этому, чтобы ты могла ходить, когда я закончу. Я не буду нежным. Пойми это сейчас, перед тем, как мы продолжим.

Его слова ошеломляют меня, необузданный страх переплетается с возбуждением в моей груди. Прежде чем я успеваю ответить, он отточенными движениями защелкивает наручники на моих запястьях. Металл впивается в мою кожу, когда он их затягивает; мои руки заведены за голову, я обнажена и беззащитна перед ним.

Веревки, бывшие абстрактной возможностью, теперь привязывают меня к кровати, холодная сталь наручников резко контрастирует с жаром, собирающимся в низу моего живота. Его глаза затуманиваются от страсти, когда он смотрит на меня сверху: исчезли всякие следы сдержанности, сменившись голодом, который одновременно пугает и будоражит меня.

Я чувствую пульсацию предвкушения, напряжение между нами доходит до крайности, когда самообладание Романа отступает все дальше с каждым его вдохом. Он больше не собранный священник и не человек, который принес меня сюда, чтобы защитить от внешнего мира. Здесь, сейчас, он – что-то совершенно иное: нечто дикое; нечто, что я, может быть, не готова встретить, но перед чем не могу устоять.

– Роман… – начинаю я, но мои слова обрываются, когда его пальцы сжимают мои соски, резкие пощипывания посылают разряды удовольствия по моему телу. Мой голос превращается во вздох, любой протест стихает, не сорвавшись с губ.

– Не разговаривай, – приказывает он, и его тон не оставляет места для сопротивления. Он крепко держит мои ноги и не отпускает, когда застегивает оковы на щиколотках, затягивая их так, что я чувствую напряжение в мышцах. Он переворачивает меня на живот, мои щиколотки разведены так широко, что я полностью обнажена и уязвима перед ним.

Мои ягодицы полностью видны ему. Лицом я вжимаюсь в его мягкие простыни, его запах окружает меня, дурманящий и подавляющий. Поза унизительна, однако есть что-то привлекательное в беспомощности, в том, как он завладел контролем, оставив меня надеяться на его милость.

– Что ты делаешь? – получается спросить у меня, мой голос дрожит от смеси боязни и возбуждения, которая распространяется по мне как пламя. Я чувствую его позади себя, его присутствие – подавляющее и властное. Он еще не снял штаны, его тяжелое тело прижимает меня к кровати, его дыхание обжигает ухо, когда он наклоняется ближе.

– Я перестану, когда ты закончишь Аве Марию, – шепчет он, его голос – темный и полный обещаний.

– Перестанешь делать что? – спрашиваю я, но прежде, чем я могу понять, что он имеет в виду, взятая с подушки повязка ложится мне на глаза, погружая во тьму. Потеря зрения усиливает остальные мои чувства, и я ощущаю нарастающее напряжение в себе; каждый звук, каждое прикосновение становятся ярче.

– Ты поймешь, – шепчет он, его голос – мучительная угроза, которая посылает мурашки по моей спине. Его рука оглаживает изгиб моих ягодиц, сперва нежно, дразняще. Мое тело отвечает инстинктивно: моя киска начинает пульсировать от желания ощутить его пальцы, его член – что угодно, что принадлежит Роману.

Мгновение покоя, пауза, которая растягивается в вечность, когда я балансирую на краю чего-то неизведанного; напряжение между нами словно оживает, пульсирует, жаждет освободиться. И единственные звуки в этой тишине: ускоряющееся биение моего сердца, рваное дыхание, которое я пытаюсь выровнять, и обещание того, что будет.

Звук достигает меня быстрее, чем ощущение: слюна Романа, теплая, скользкая жидкость попадает на мои складочки. Тепло распространяется, и за ним следуют его пальцы, поглаживая горячую от желания кожу. Я сдерживаю стон, мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я пытаюсь вырваться из пут, удерживающих меня, беспомощную, на месте. Его пальцы дразнят, мучая меня каждым медленным прикосновением к моим гладким складочкам, но так и не входя внутрь, чего я больше всего хочу.

– Когда я, наконец, растяну эту прелестную киску, ты примешь мой член до последнего дюйма, – шепчет он, его голос – низкий собственнический рык, который посылает мурашки по моей спине. – Ты почувствуешь, как я вбиваюсь в тебя, заполняю тебя, беру тебя…

Пока он говорит, что-то холодное касается моей спины – резкий контраст с его жаркими словами. Вещь скользит по моей коже, оставляя след ледяного предвкушения позади.

Он прижимает ее к моему естеству.

– Что это? – с трудом спрашиваю я, мой голос дрожит от замешательства и возбуждения, пока его рука замирает над моим входом, а конец игрушки дразнит мои гладкие складочки.

– Разминка, – отвечает он, и в его голосе почти чувствуется самодовольство. – Я остановлюсь, когда ты закончишь свою молитву.

– Остановишься на че…

Прежде чем я успеваю закончить, он входит игрушкой в меня. Ощущение переполняет меня, стон срывается с губ. Тело инстинктивно выгибается. Веревки держат меня крепко, не оставляя мне выбора, кроме как принять ее, утопая в смеси удовольствия и запрета.

У меня вырывается вздох, когда Роман начинает двигать игрушкой, медленно ее вытаскивая, дразня самый вход, а потом возвращая на место, каждый раз – тщательно выверенным, мучительным толчком.

– Твою мать, – стону я, мой голос дрожит от удовольствия, когда другая его рука находит клитор, и это посылает вспышки наслаждения по всему моему телу.

Роман двигает игрушкой туда и обратно, его пальцы умело обводят мой клитор, посылая волны острого удовольствия по всему телу. Мои ноги подрагивают от натяжения, когда он вталкивает игрушку глубже, сильнее, быстрее, каждый раз намеренно будоража мои чувства.

– Сможет ли твоя прелестная узкая киска получить такое же удовольствие от моего члена? – голос Романа прорывается сквозь туман удовольствия, каждое слово источает болезненное желание, а его тон – собственнический рык.

– Н-ну посмотрим, отец, – у меня получается усмехнуться, хотя мой голос дрожит от стараний. – Я успею закончить молитву или кончу прямо на твою маленькую игрушку раньше, чем ты почувствуешь свой член во мне?

Он толкает игрушку в меня с силой, которая заставляет меня дернуться всем телом. Влажный звук моего возбуждения наполняет комнату, и каждый мокрый толчок посылает волны удовольствия сквозь меня.

– Начинай молиться, – шипит он, приказ резкий и даже немного грубый. – Или я заставлю тебя подавиться мной, пока вхожу этим в твою прекрасную киску.

Я не могу больше, моя гордость стоит на краю, пока вздохи и стоны вырываются у меня с каждым вдохом. Мое тело объято пламенем, каждое нервное окончание оживает.

– Радуйся, Мария, благодати полная! – начинаю я, выталкивая слова в отчаянной попытке быть послушной, но они застревают в горле, когда он двигает игрушкой сильнее и быстрее, в неумолимом ритме.

– Не останавливайся.

– Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами… – мой голос затихает, когда он резко вытаскивает игрушку, оставляя меня задыхаться только лишь для того, чтобы войти пальцами, растягивая меня еще сильнее. Его пальцы сгибаются внутри, касаясь той точки, которую я так люблю, с безжалостной точностью, посылая разряды удовольствия в низ моего живота. Когда мои стоны заменяют слова, его рука бьет меня по заднице и резкое жжение отталкивает меня от края.

– Продолжай.

– …и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, – молитву теперь едва можно разобрать, мой голос дрожит, когда я пытаюсь ухватиться за последнюю ниточку контроля. – …ныне и в час смерти нашей, – мои слова обрываются, когда он сгибает пальцы ровно так, как нужно, и я скрываю свой крик его подушкой, мой оргазм приходит с силой, которая оставляет меня без дыхания. Моя влага льется потоком на его руку, и прежде, чем я успеваю перевести дыхание, чувствую его губы, язык, заменяющий пальцы, и то, как жадно он поглощает каждую каплю моего оргазма.

Даже после того как я кончила, Роман продолжает жадно ласкать меня, не останавливаясь, пока не стихает последняя дрожь удовольствия, пока мои силы не иссякают, трепеща под его прикосновениями. Спустя несколько мучительных минут он наконец отстраняется и ослабляет веревки, которые держали меня связанной и уязвимой. Мое тело падает на матрас, каждая мышца подрагивает, не в силах остановить волнение.

Он снимает повязку с моих глаз, и я моргаю из-за света, часто и тяжело дышу, лежа на простынях. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и замечаю игрушку, оставленную на прикроватной тумбе, яркое напоминание о страсти, которую мы только что разделили.

– Это разминка? – спрашиваю я, и усмешка трогает уголки его губ, когда он встречает мой взгляд.

– Именно, – шепчет он, его голос – низкий и хриплый, он берет меня за ноги и тащит к себе, пока я не устраиваюсь у него на коленях.

Я могу почувствовать его желание, его член, прижатый ко мне, чья твердость вызывает новую волну жара в низу моего живота. Инстинктивно я начинаю покачивать бедрами, наслаждаясь движением, а его руки сжимаются на моих бедрах, властно удерживая меня на месте.

– Месса начинается через тридцать минут, и нам обоим надо собраться, – вздыхает он, однако его неохотная фраза выдает то, что он борется со своими же желаниями. – И потом, ты все еще не готова ко мне, – шепчет он, и в его голосе слышится мучительный вызов.

Мой взгляд падает на его губы, где тонкий след крови пачкает его идеальный рот. Не думая, я тянусь и большим пальцем вытираю его начисто. Но когда я смотрю на игрушку на прикроватной тумбе, мое сердце пропускает удар. Я вижу след крови на ее основании, и меня затапливает стыд.

– Твое тело не было готово к тому, как сильно я буду брать тебя, – шепчет он, его голос темный и спокойный. – И я солгу, если скажу, что то, что я бы сделал своим членом, было бы менее кровавым.

Его слова призваны не успокоить – это предупреждение, попытка отпугнуть меня, но я держу оборону, отказываясь поддаться страху.

– Ты не пугаешь меня, Роман, – шепчу я, наклоняясь, чтобы обхватить его губы своими.

– Я бы хотел, для твоего же блага, – отрезает он, в его голосе слышно раздражение, когда он кладет большой палец на мои губы, заставляя меня замолчать, прежде чем я поцелую его. – Тебе нужно стоп-слово. У тебя появились разрывы от моей силы, и ты не остановила меня.

– Мне нравится боль, – признаюсь я, и это признание посылает мурашки удовлетворения по моему телу, но он качает головой, серьезно глядя на меня.

– Ты говоришь так сейчас. Просто придумай слово… – его голос стихает, и взгляд падает на мои губы, его челюсти сжаты в попытке сохранить контроль.

– Хочешь узнать, какая ты сладкая? – спрашивает он, и его пальцы соскальзывают с моих губ, оставляя щекочущий след прикосновения.

Мои губы изгибаются в улыбке, когда я наклоняюсь ближе, мои губы касаются его, когда я шепчу:

– Да, отец.

– Если грех – это ты, Иден, тогда я с радостью приму врата ада и буду умолять Господа о прощении до конца своей жизни, – шепчет Роман, его низкий пылкий голос посылает мурашки по спине.

Его губы встречаются с моими – это столкновение отчаяния и желания, будто бы он хочет поглотить меня без остатка. Его язык обводит контур моих губ, и каждое движение – уверенное, властное. Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая его ближе, наслаждаясь его вкусом, теплом дыхания, мешающимся с моим. На мгновение время перестает существовать, есть только мы, затерявшиеся в греховном наслаждении наших касаний.

Но слишком скоро далекий звон церковных колоколов пронзает тишину – жестокое напоминание о мире вне этого украденного, запретного мгновения. Я неохотно отпускаю его, его дыхание смешивается с моим последний раз перед тем, как он снова надевает на палец кольцо – холодный золотой обруч, приковывающий его к клятве, которую он никогда не сможет нарушить.

Как бы ни были упоительны эти мимолетные мгновения, он всегда будет принадлежать высшей власти. Для него я всегда буду не больше, чем грехом, соблазном, к которому он стремится, но которому не может всецело отдаться.

Но другой вопрос, который терзает мой ум, таков: кто он для меня?

Лк 12:2: Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы.