Эмилия очнулась от резкого скрежещущего звука. Она пришла в себя сразу и поняла, что источник скрежета может быть только один: с другой стороны открывают железные ворота. Она услышала звук мотора, заметила, что солнце взошло на очистившееся от облаков светлое небо, а черная собака по-прежнему лежит перед ней и улыбается. Она действительно улыбалась, эта удивительная собака и, не меняя позы, радостно била толстым хвостом о землю: верно, почуяла хозяина. «Сейчас он придет сюда и меня освободит, – сообразила Эмилия, и сердце ее упало: – В каком виде он меня найдет?!».

Одеревеневшее за ночь тело никак не хотело слушаться, но Эмилия все-таки сумела открыть сумку и извлечь оттуда свое кокетливое зеркальце. Заглянув туда, она отчаянно вскрикнула от ужаса: голова, отразившаяся там, никоим образом не напоминала ее собственную. Все лицо было покрыто черными и цветными разводами смытой вчерашними слезами косметики, шиньон спутался и болтался сбоку на одной уцелевшей шпильке, волосы, зачесанные кверху, слиплись от лака и стояли на голове дыбом в виде острых твердых сталагмитов, а глаза являли собой яркую иллюстрацию к одной из строф самого известного стихотворения Блока… Эмилия окинула отчаянным взглядом и все остальное, на данный момент ей принадлежащее, а именно: изгвазданный в штукатурке, с огромной дырой на поле́ плащ, который теперь побрезговала бы надеть и последняя бомжиха, торчащие из-под него грязные босые ноги с серебристыми ногтями… Закрыв лицо руками, Эмилия застонала, подумав, что ее единственное желание сейчас – одно из самых распространенных: провалиться сквозь землю.

Собака между тем начала от избытка чувств поскуливать, все чаще колотя хвостом, а на другой стороне церковного двора слышались громкие мужские голоса. «Если священник – я умру на месте», – твердо решила Эмилия, поняв, что уверенные шаги неумолимо приближаются к углу церкви с той стороны. Они завернули за угол и замерли позади. Эмилия перестала дышать и закрыла глаза. Кто-то присвистнул, а потом изумленно проговорил басом:

– Гляди, отец дьякон, Ночь поймала кого-то! Фу, Ночь, фу, отпусти его, иди ко мне!

Эмилия услышала, как собака с восторгом вскочила и, повизгивая, заскакала вокруг человека.

– Хорошая псина, хорошая, молодец! – приговаривал тот, очевидно, трепля ее по голове.

Приблизились другие быстрые легкие шаги. Над Эмилией теперь стояли двое.

– Вот смотри, дьякон, женщина, кажется, – доложил первый голос.

– Попробуй, разбери в наше время, – философски заметил дьякон.

– Не вижу повода для шуток! – собрав, по возможности, остатки чувства собственного достоинства, холодно вмешалась Эмилия. – Собака меня чуть не растерзала! – она решила в сложившейся ситуации взять на себя роль обвинителя и, коль скоро приходилось показаться людям в таком виде, то хоть дать им понять, что перед ними не шаромыжница, а вполне приличная женщина, волею судьбы оказавшаяся в плачевном положении. – Вы не имеете права давать свободно разгуливать такой злобной собаке.

– Это Ночь-то наша злобная? – обиделся первый мужчина.

– А вы, интересно, имеете право на запертую территорию залезать? – поинтересовался дьякон.

– На меня напали бандиты и хотели ограбить, – тем же ледяным тоном, но все еще не оборачиваясь и не являя лица, пояснила Эмилия. – Или… в общем, они что угодно могли сделать. Я от них побежала, увидела этот забор, перелезла – они и отстали. Я бы посидела немножко и ушла спокойно. Но эта ваша… Ночь… с рычанием на меня накинулась и загнала в угол. Вот я и просидела здесь до утра. А что мне оставалось делать?! Пошевелись я – и она бы меня разорвала!

– Понимаю, – согласился дьякон. – Сочувствую, но ничего не попишешь: еще дешево отделались… Давай, помоги ей подняться, Федор.

Наступил тот самый момент, которого так боялась Эмилия: дальше скрывать волосы и особенно лицо было невозможно – и оно произвело свое неизгладимое впечатление: оба – и толстый бородатый Федор, и маленький бледный дьякон отшатнулись одинаковым движением.

– А… а… туфли… – дьякон почему-то счел это самым важным в данной ситуации.

– Там, – коротко кивнула головой на решетку Эмилия. – В Неве.

Повисло тяжкое молчание. Но Федор, человек, по всей видимости, очень здравомыслящий и не особенно комплексующий по пустякам, быстро сориентировался на местности:

– Да лапшу она нам на уши вешает! А мы-то! Ты только глянь на нее, отец дьякон! Это даже вон Ночи нашей понятно: нализалась вчера до изумления и сама не помнит, как сюда попала. А нам сказки рассказывает! Ты носом, носом потяни, дьякон! От нее же перегаром на три метра вперед несет!

Дьякон с сомнением принюхался:

– Н-не знаю… В золоте вся… Одежда приличная… Была…

– Ну, так валютная, значит! – нашел удачное объяснение Федор. – Что сестрица, клиент неудачный попался?

– Что вы себе позволяете! – гневно крикнула Эмилия, позабыв о своей печальной наружности. – А вы куда смотрите, отец дьякон, что в вашем присутствии женщину оскорбляют!

– Ладно, – принял единственно верное решение дьякон. – Какая разница. В любом случае, вам тут делать нечего. Идите с миром куда шли и извините за неудобства.

– В таком виде?! – возмутилась Эмилия. – Вы мне, может, хотя бы умыться предложите? Я уж не говорю, что могли бы и обувь поискать какую-нибудь старую – как я по улице пойду?! Ничего себе, милосердие служителей Божьих!

– Помалкивай давай! – велел Федор, крепко хватая Эмилию за предплечье. – И дуй отсюда, пока отец настоятель не приехал. Не хватало еще, чтоб перед ним такая… образина предстала.

– Да что же это за наглость такая, – взвизгнула, вырвавшись, Эмилия; ее осенило. – Отец диакон, взгляните! – она выхватила из сумки свои впечатляющие писательские корочки, всегда ранее действовавшие на обывателя как флейта на кобру. – Убедитесь, наконец, что я нормальная женщина! Запретите этому человеку так обращаться со мной и окажите какую-нибудь помощь!

– Бригман Эмилия Цезаревна, – громко зачитал дьякон. – М-да…

Федор сначала было тихо фыркнул, а потом не удержался и зареготал. Сквозь здоровое сочное ржанье вырывалось:

– Ну, Ночка… Ну, боец… Такую… вражину… поймала… А мы не оценили… А документ-то, документ! Ой, не могу…

Дьякон пронаблюдал с минуту и затрясся от мелкого смеха. Эмилия тоже затряслась – но от злости, унижения, невозможности что-либо объяснить этим людям и сознания своей полной беспомощности. Бородатый забрал у дьякона удостоверение и вволю нагляделся на него, приговаривая сквозь смех:

– Вот где еще одно гнездо-то ихнее… Вот что бомбить-то надо в первую очередь… А то – Дума, Дума… – и он принялся вытирать кулаками так и брызнувшие слезы.

– Может, ненастоящий? – усомнился дьякон.

Эмилия наблюдала сию кошмарную сцену как со стороны. Она прекрасно сообразила, что добавить перцу, испустив крик: «Как вы смеете, я русская, просто мой папа англичанин!» – означает довести эпизод до пика гротеска, и потому угрюмо молчала. Она остро жалела о том, что, решив укоротить им языки, на деле их – удлинила. Где были ее мозги, она что, предположить не могла такой реакции?! Она, столько раз уже нажигавшаяся!

Федор и дьякон между тем разговаривали так, будто Эмили и вовсе не существовало в природе.

– Может, кто их знает… Были б деньги – и не такие корки купить можно… Вон у нас жертвователь – помнишь, бизнесмен такой крутой, мужик здоровый, еще в куртке из змеевой кожи ходит? Так он документ себе выправил, верней, на фирме выдали. Большой, красный, на обложке – орел, внутри – цветная фотография, печати круглые солидные… Сверху, крупно – «Россия», имя-фамилия написаны и – вот такими буквами! – должность: советник президента. А название фирмы где-то чуть не сбоку мелким шрифтом, и не видно никому… Ну, а однажды в гостях перебрал он по-черному. Домой ехать не надо, дворик только пройти, и все. Ну, короче, дворик он перейти не сумел. Решил в кустах передохнуть и – отключился, прямо как эта вот подруга. Ну, подъезжает ментовозка, видят – в кустах карась такой сытный. Гайки золотые, цепь в палец и крест размером с наперсный, только из червонного золота. Ну, думают, добыча попалась… Документы из кармана достали…

– И что, – спросил дьякон, – обобрали?

– Как бы не так! – внутренне рокоча, досказал Федор. – Через пять минут его жене в квартиру звонок. Она открывает – стоят два мента, а ее благоверный у них на плечах висит. Она им – мол, родненькие, благодетели, спасибо, доставили, не бросили… А они ей: «Куда, мадам, прикажете положить господина советника Президента?» – и рокот прорвался наружу в виде громоподобного хохота.

В глазах у Эмилии уже давно потемнело.

– Дайте… сюда… – она выхватила книжку из ослабевших пальцев бородатого веселого Федора.

– Да! Так делать же с ней надо что-то! – спохватился ответственный дьякон. – И так уже сколько провозились…

– Да чего там делать, пинка под зад – и всего делов! – и Федор обернулся к Эмилии с этим недвусмысленным намерением.

Она в ужасе отскочила, чувствуя, что если дело именно тем и кончится, то такого ей не пережить никогда. Как давеча от собаки, она теперь пятилась от ее хозяина в сторону открытых ворот, еле сдерживаясь, чтобы не развернуться и не побежать. Но ей хотелось если не последнее слово, то хоть последний взгляд оставить за собой. И она вложила в этот взгляд на брата во Христе все до капли презрение, какое нашлось в душе – а за последние годы его накопилось немало.

Но Федору, верно, надоело это затянувшееся приключение. Он сделал широкий шаг, схватил Эмилию за плечо и, хотя и не решившись на пинок, просто вышвырнул ее за калитку, толкнув от всего сердца. Эмилия не знала, как устояла на ногах. Слезы застлали взор и, ничего не видя, она кинулась в сторону Невы…

Потом она не помнила, как оказалась у самой реки.

– Скотина! Негодяй! Какой же негодяй! – беспрестанно повторяла Эмилия, не зная толком, к кому относятся эти оскорбления: то ли к мужу, о котором она и знать не хотела, где он сейчас и что с ним, то ли к давешним пьяным грабителям, благодаря которым она стояла босая и, кажется, вдобавок поранившая правую ногу, то ли к жизнерадостному туповатому Федору, обошедшемуся с ней так, как никто и никогда не обходился – она аж сотрясалась от воспоминаний о своем унижении!

Но вскоре Эмилия начала постепенно успокаиваться: окрепшая в борьбе душа инстинктивно отвергала все, что могло стать для нее источником долгих мучений. Прежде всего, следовало подумать о насущном – хоть как-то привести себя в относительный порядок, и, кроме того, она вдруг вспомнила о том, из-за чего оказалась здесь, в гадючьих трущобах. «Маша! А я и забыла про нее, Господи!». Эмилия взглянула на часы и удостоверилась, что стрелки приблизились к семи. «Бедная, что с ней там делается! Дошла, наверно, до крайности!». Она с сомнением глянула на невские воды, подступившие прямо к ногам: здесь, у самого берега, казалось, было относительно чисто. В любом случае, ничего другого не оставалось, кроме как низко нагнуться над водой и тщательно умыть лицо – так Эмилия и сделала. Потом она сняла плащ, хорошенько вытерлась его внутренней стороной и брезгливо откинула в сторону: если б даже и удалось его как-то отчистить от мела, то о том, чтобы незаметно залатать зияющую дыру, не приходилось и мечтать. Таким образом, с плащом она без сожаления рассталась навсегда и задумалась о прическе. Вынула последнюю не сдавшуюся шпильку, аккуратно расчесала гребнем чужие волосы и, бережно скатав шиньон, уложила в сумку. Собственная голова находилась все еще в невозможном состоянии, но Эмилия щедро намочила ее и расчесала редкие перышки вниз. Они повисли вдоль шеи противными липкими сосульками, но это было лучше, чем раньше. Затем она критически осмотрела платье, найдя его вовсе не пострадавшим и вполне приличным. Это было одно из самых нарядных ее платьев. Один знакомый художник, долго проколебавшись, определил его цвет как «утренняя заря» – так блестел, переливался нежными красками тонкий гладкий шелк.

«Люди в обморок попадают, – усмехнулась Эмилия. – Идет эдакая дива в золоте и сверкающем платье, зато с серо-зеленой рожей, почти без волос и, главное, – босиком. Маша меня, пожалуй, не с первого взгляда и узнает…».

Она повесила сумку на плечо и, осторожно ступая по земляной тропинке, стала подниматься обратно на пологий берег. Летнее солнце уже достаточно высоко поднялось над землей, и Эмилия вспомнила, что уже много лет не видела никакого раннего утра – ни летом, ни зимою. Ночной холод сошел без остатка, и день обещал стать таким же жарким и безоблачным, как вчерашний. Она быстро сориентировалась, выбрала кратчайший путь к Машиному дому и пошла уверенней, с удивлением чувствуя, как неожиданно легко дышится, почти наслаждаясь прохладными, робкими колебаниями воздуха. Люди навстречу не попадались, и Эмилия радовалась этому: ей было стыдно не босого своего лица и необутых ног, а почему-то именно вызывающе красивого платья и золотых украшений. Простая истина, постигнутая Эмилией в те минуты, заключалась в том, что женщина с таким лицом не должна была, не имела права надевать такое платье и такие драгоценности… Пожалуй, вместе с туфлями она попросит у Маши на время и что-нибудь из ее скромного гардероба… Эмилия остановилась, сняла с себя кольца, серьги, толстую, как у новых русских, золотую цепь-ошейник и спрятала в сумку со смутным ощущением, что ей сегодня неприятно даже прикасаться к золоту. И может, уже не будет приятно никогда. В сумке она наткнулась на шиньон, и в ней шевельнулось чувство настоящей гадливости: «Прямо будто скальп чей-то, честное слово!». Эмилия вытянула его и, раскрутив, остервенело швырнула в ближайшие кусты – где шиньон живописно повис на ветке, ожидая часа, чтобы до икоты испугать впечатлительного прохожего.

Совершив эту акцию, Эмилия внезапно испытала неимоверное облегчение, такое, как когда говорят: гора с плеч свалилась. Она шагала и шагала вперед, привычно пытаясь разобраться в своих чувствах, но впервые не понимая в них ровно ничего – кроме того, что ей хорошо, светло и радостно, и у нее есть еще надежда на лучшее в этом мире, и первое, что ее ждет сегодня – встреча с наконец-то обретенным настоящим – на всю жизнь! – другом.

Дорога вела на северо-восток, так что утренний свет сиял в лицо, и Эмилии казалось, что она идет прямо на солнце.

2002 г.

Мартышкино