Отец Димитрий казался очень взволнованным. Задавшись сверхценной идеей освятить храм до Пасхи и непременно служить в нем Светлую заутреню, он заставлял рабочих трудиться в три смены стахановскими темпами. На деньги не поскупился и лично контролировал работы, без меры суетясь на стройке. Он быстро научился по-хозяйски покрикивать, его черный подрясник мелькал то снизу, когда о. Димитрий давал указания ползавшим по стенам штукатурам, то с колокольни, откуда он, как с трибуны, распекал рабочих, не слишком ретиво, по его мнению, вывозивших мусор, то внутри храма, где он путался под ногами художников, что-то авторитетно объясняя им про «колер». По сути дела, единственное, что получалось у о. Димитрия хорошо – это мешать и сбивать с толку. Он успел поссориться с главным инженером, а руководитель художественных работ откровенно от него бегал. Зато на храм, даже незаконченный, любо-дорого было взглянуть: словно грациозная белая птица, готовая вот-вот взлететь, он возвышался на гладком зеленеющем холме, отражаясь свсжевызолоченным куполом в круглом озерце. Геометрически уродливые постройки как бы расступились вокруг на почтительное расстояние. Из них еще совсем недавно выбегала толпа жильцов и долго, сосредоточенно созерцала, как небольшой вертолет уже в десятый совершал заход над куполом, пытаясь доставить золоченый крест на заданное место, с одиннадцатой попытки усадил его удач– и тогда в толпе послышались аплодисменты. Но внутри церкви возникли трудности: там было сделано двенадцать округлых ниш, в каждую из которых предполагалось поначалу поместить по иконе Св. Апостола, но что-то не задалось; выяснилось, что пишут не Апостолов, а мучеников разных времен, и даже уже готовы восемь.

О. Димитрий посетовал, сгоряча велел было переделать, но время поджало так, что он, махнув рукой, согласился:

– Что уж, пишите еще четыре…

И постом доставили три новые иконы.

– Четвертая – последняя – где?! – возопил о. Димитрий.

Но с иконой случилась беда: в мастерской при просушке ее – уронили, и не просто так, а на банку белил, которая разлилась при этом, безнадежно испортив самый лик.

– Переделывайте! – простонал о.Димитрий и получил ужасающий ответ:

– К Пасхе не успеем.

Долго искали компромиссный вариант, пока кто-то из иконописцев не подсказал:

– У моего знакомого в мастерской есть уже готовые иконы похожих размеров… Не знаю, может, даст какую…

– Хоть кого! – сокрушенно отозвался переволновавшийся настоятель и махнул рукой с таким видом, с каким говорят: «Пропадай всё!»

– Нервный какой-то батюшка стал… – покачала головой молоденькая художница, когда за о. Димитрием закрылась дверь.

– И вообще странный, – согласился ее муж. – Чем ближе к окончанию – тем мрачней становится. Казалось бы, радуйся, а он как туча стал!

А туча вплыла к себе домой и, не помолившись, тяжело осела за накрытый к ужину стол.

Матушка Фотиния, пристрастившаяся за последнее время к вышиванию, подняла глаза от работы. Она исподволь внимательно изучала своего мужа, и некоторые признаки, наблюдаемые ею вот уже два последних месяца, казались весьма подозрительными. Светлане вовсе не нравилось появившееся и усугубившееся суетливое, едва ли не горячечное поведение супруга на постройке храма, а уж то, как он вел себя дома, и вовсе напоминало состояние перманентной истерики. Ни с того ни с сего о. Димитрий бросал разные крупные и мелкие предметы через всю комнату (правда, всякий раз после этого виновато глядел на жену, особенно, если ущерб хозяйству наносился значительный), не по делу шпынял детей, хотя раньше бывал даже преувеличенно справедлив, толкал от себя полные тарелки постного борща, отчего на крахмальной скатерти оставались яркие, будто кровавые пятна, – словом, переменился Светланин муж в худшую сторону.

Она еще не хотела признаться себе в том, что видит, хотя именно такие клинические симптомы появлялись и раньше в моменты многочисленных душевных переломов ее Димочки. Приписывать это треволнениям, связанным со строительством, не приходилось: по мнению Светланы, все шло там настолько гладко, насколько вообще можно в наше время построить храм на частное пожертвование… Неурядицы с иконами в счет не шли; на днях о. Димитрий обмолвился, что новый вариант выглядит даже лучше прежнего.

Сердце матушки сжималось: «Что с ним такое?! Неужели – опять?!» – мучительно задавала она себе вопрос. За положительным ответом стояло многое и для нее лично: снова ускользала почва из-под ног у целой семьи, снова приходилось расставаться с налаженным существованием, возможно, на долгие годы, и, главное, рушился надежный, в который раз выпестованный мир…

О. Димитрий сидел за столом, раздвинув локтями приборы и поникнув своей большой, бестолковой, кудлатой головой. У Светланы задрожало лицо. Посмотрев на мужа, она безошибочно установила: то самое.

– Есть – не будешь? – зловеще спросила она.

Муж скорбно сморщился, и в комнате повисло гнетущее молчание.

Попадья решилась. Она собралась говорить твердо, спокойно, но не удержалась и с первых же слов сорвалась на крик:

– Ну, и что там у тебя опять?! Снова «промашечку дал»?! Или «ошибочка вышла»?!

– Широк, широк путь, ведущий в погибель, – похоронным голосом отозвался супруг.

– Та-ак… – резюмировала Светлана. – Значит, начинается… И что на этот раз не слава Богу?

– На узкий путь становиться надо, – гнул свое о. Димитрий.

– Чего тебе не хватает?! – заломила руки попадья. – Церковь, вон, строишь, все до копейки в нее вложил – детям даже, как я ни билась, гроша ломаного не дал, изверг, из того, что Ирина оставила… Ее спас от вечной погибели – а все неймется!

– Да не спас я ее – погуби-ил!! – взвыл о. Димитрий, вскакивая и воздевая руки к небесам, куда путь ему пока что преграждал потолок. – Завлек я ее… – он перегнулся через стол к жене и, словно сообщая ей по секрету жуткую тайну, перекосившись, шепнул: – В сергианскую секту…

– К-куда? – обомлела Светлана.

– Душу ее погубил… Навеки… – и о. Димитрий сокрушенно рухнул на стол поперек, давя посуду.

«Это еще ничего, это еще поправимо, – быстро решила попадья. – Только нужно срочно принимать меры…».

– И что же теперь? – с виду заинтересованно спросила она.

Ее муж встрепенулся, приподнялся и стал озираться знакомым блуждающим взглядом, постепенно озаряясь – точь-в-точь как раньше, когда принимал очередное судьбоносное решение, а потом вдохновенно забормотал:

– Был грех, что ж делать – замолим… Попутал бес… Но теперь уж точно на узкий путь встанем… В Истинную Православную церковь перейдем… А эту построил – и пусть… Пусть сергиане служат… Тьфу, то есть сквернодействуют… У них благодати нет, и все таинства их – суть сквернодействие… Мне священник один объяснил – из Истинной… Которую они, то есть сергиане, называют Катакомбной… Знаешь, в 28-м году Собор был? Знаешь? «Кочующий» назывался, потому что из города в город переезжал, большевики гоняли… Так вот, на том Соборе всем сергианам была – анафема. И все таинства их не считаются. Так что мы с тобой, Света, даже некрещеные, не то что невенчанные. Вот как – нехристи мы и во грехе живем. А Ирину, рабу Божию, я, грешник, соблазнил, Да еще и церковь сергианам на ее деньги построил… Да ты почитай, почитай, Света, там на столе у меня литература – сама поймешь… Тот священник их, отец Олег, сам мне все объяснил… Сан слагать мне надо, вот что…

– И что… В катакомбной служить будешь? – замирая от тоски, спросила Светлана.

О. Димитрий затряс головой:

– И-и…Какое… Если кто из сергианских священников к истинно-православным переходит, то ему уже нельзя никогда служить: это вроде как пятно на всю жизнь. Только простым прихожанином, чтоб до гроба отмаливать… Да ты читай, читай книги те, Светлана! Я тебе так, бегло объяснил, а там все подробно описано… Доказано… Не придерешься… Так что дело наше решенное… Что уж тянуть, хватит… Вот пойду завтра в епархию… И будем мы с тобой, Света…

Матушка Фотиния поднялась во весь свой дивный рост.

– Не будем, а будешь, – отчетливо произнесла она. – Потому что я – здесь остаюсь. В Русской Православной Церкви. А ты – иди, куда знаешь… Раскольник ты, вот кто.

О. Димитрий оторопел. Ему показалось, что и стул, и стол под ним вдруг потеряли равновесие. Никогда раньше и помыслить он не мог, что жена возьмет – и в чем-то с ним не согласится: ведь столько раз, не задавая ни единого вопроса, она безропотно поворачивала за ним в любую сторону, и он привык, что за его спиной всегда – надежный тыл, верная единомышленница и подруга… Он поднялся в свою очередь, но до жены явно не дотянул: даже без каблуков она была на полголовы выше.

– Что ты сказала? – растерянно пробубнил он. – Что ты сказала, повтори…

Супруги минуту стояли, разделенные обезображенным столом и бурно дышали, сверля друг друга взглядами.

– А то и сказала, – отдышавшись, ответила матушка. – Я остаюсь там, где есть. Ступай, куда тебе надо, но – без меня. Я сказала, а ты слышал, – она отчаянно искала какой-нибудь решающий аргумент, взгляд ее упал на красный угол, и она неторопливо, четко, с вызовом перекрестилась. – И тремя перстами крещусь, вот!

Светлана повернулась и неспешно, с достоинством вышла из комнаты, покинув там держащегося за сердце обмякшего мужа…

…Утром не то что шел дождь, а стояли в воздухе дрожащие холодные капли, оседая на одежде прохожих, быстро делали влажными их невыспавшиеся лица, насквозь пропитывали пальто, превращая их в мокрый ледяной компресс – и не было спасения от этой проклятущей мороси ни в плаще, ни под зонтом.

О. Димитрий, ни минуты не спавший ночью, исстрадавшийся, опустошенный, с ватой вместо мозгов и сосущей пустотой на месте сердца, брел с непокрытой головой к своей церкви.

«Сейчас приду и скажу… Приду и скажу…» – повторял он про себя, но что именно скажет – то в голове не выстраивалось. Он чувствовал себя почти убитым, растоптанным и поруганным. И кем?! Собственной женой. Он на ходу печально потряхивал мокрыми длинными волосами, даже постанывал – и так дополз вверх по холму до вчера только поставленной церковной ограды. Его явление сразу привлекло к себе восторженное внимание. Со всех сторон к нему бросились – «Благословите!» – и о. Димитрий рассеянно благословлял народ, при этом грустно озираясь. Он не сразу-то и вник в то, что ему настойчиво втолковывали, а когда понял – пришлось с тяжелым чувством плестись в храм. Выяснилось, что последнюю икону как раз доставили, даже повесить еще не успели.

– И как подошла идеально! – радовался главный художник. – Я-то думал, подгонять придется, морока целая, а она – гляди-кось! – как влитая! Крюки сейчас вобьем, да и повесим, всего и делов, слава Тебе, Господи!

Тоскливо взглянул о. Димитрий на прислоненную у ниши большую светлую икону. И о–тшатнулся. Начал было беспомощно оглядываться, и тут заметил прямо позади себя свою жену Светлану. Она стояла запыхавшаяся, простоволосая – всю дорогу бежала вслед за мужем в надежде успеть предотвратить что-то страшное, И вот – успела и собралась было, не теряя времени, приступить к делу, начав с чего-нибудь самого отчаянного – может быть, даже упасть прилюдно перед мужем на колени, но ничего этого не сделала, а стояла рядом с ним, потрясенно глядя мимо его затылка – на икону.

Вокруг них столпились в недоумении люди, переводя взгляд с иконы на батюшку с матушкой и обратно, все силясь понять, что же так невообразимо потрясло их.

– И… Ирина… – выдавила вдруг Светлана.

– Так точно. Святая мученица Ирина, – радостно подтвердил невзрачный мужичок с разноцветной бороденкой и шальными глазками – известный иконописец, подвижник и постник. – Только она одна в аккурат по размерам подошла. Вот и привез, возьмите Христа ради.

– С кого… С чего… писали? – срывающимся голосом спросила матушка.

– А с образочка, маленького такого, копию сделал. Бабка у меня Ирина была, Царствие ей Небесное. Всю жизнь тот образок в своей божнице держала. А как-то сошло на меня Божье вдохновение – я и скопировал. Давно уж в мастерской у меня стояла, все место себе ждала. Вот и дождалась, слава те, Господи! – охотно поделился веселый постник.

О. Димитрий отступил на шаг, прикрыл глаза. Постоял так несколько секунд, надеясь на невозможное: вот откроет их и убедится, что нет вовсе никакой схожести, а лишь было и спало бесовское наваждение. Зажмурившись крепче, для верности перекрестился и только после этого решился взглянуть еще раз.

Но ровно ничего не переменилось. С иконы святой мученицы по-прежнему смотрели на него строгие и проницательные глаза покойной рабы Божьей, создательницы святого храма сего. Он глубоко вздохнул, даже легонько встряхнулся – и одновременно почувствовал, как словно взлетел с его плеч некто тяжелый, уловил, показалось ему, даже мгновенный шелест тугих перепончатых крыл – и все стихло. О. Димитрий стоял один – среди двух десятков гомонящих людей, смотрел, не отрываясь, на лик святой и не догадывался, что в это время светлело его собственное лицо.

– Понравилась икона батюшке – вон как любуется…

– Пару крюков вбить – и всего делов…

– Сходство какое – даже страшно…

– Ну, теперь, Бог даст, на Пасху крестным ходом здесь пойдем…

Все это доносилось до о. Димитрия словно издалека. Он стоял не шевелясь, с каждой минутой чувствуя, как вскипает и растет в его душе огромная волна яркой радости, что затопляет, переливается через край и требует немедленно наделить ею всех и всё, той радости, которую видела и запомнила раба Божия Ирина, одна из прочих многих работников одиннадцатого часа.

2000 г.

Мартышкино