Аристов.

Лечу на всех парах в центр. Выжимаю из тачки ее максимум.

Разгар рабочего дня. Пробки. По трамвайным путям.

«Она не могла… зачем ей нас убивать? Кто-то заставил ее…»

Меня колбасит так, что вот-вот вырвет внутренностями. Как на свободном падении.

Как я мог дать ей уйти тогда. Все могло бы быть сейчас по-другому.

Закрываю глаза. Сжимаю оплетку.

Темная комната. Наш дом, который я купил для нее. Запах приторный, спертый. Легкая прозрачная штора ласкает мокрое истерзанное тело.

– Ты папенькин сынок, без мнения, без будущего, – шипит змея, извивающаяся подо мной, – Он вышвырнет тебя из этого мира как Кирилла.

Ее руки завязаны у изголовья. Таня выгибается на макушке. Наши стоны сливаются. Но мы продолжаем обмениваться оскорблениями.

– А ты кто? М? – вбиваю каждое слово с каждым глубоким толчком, – Твои руки по локоть в крови!

– А твои по плечи.

Поднимает бедра мне навстречу. Рвано дышит.

Она отвечает стонами, но продолжает плеваться ядом.

– Ты ничтожество, – выплевывает сквозь зубы, рвано дышит, – Никто.

Мои ладони сминают грудь. Мои пальцы вонзаются в кожу. Мои зубы прокусывают. Язык жалит соленую мокрую кожу.

Сквозняк не охлаждает накала. Не борется с духотой. Наше дыхание и жар поглощает свежий воздух.

Мозги забиты стонами, криками. Ее запахом. Ее вкусом.

Кончаю ей на живот. Продолжаю ласкать ее пальцами. Трусь о ее влажный висок. Наслаждаюсь дергающими ощущениями.

Ее колени оставляют синяк на предплечье. Ее плоть массажирует мои фаланги. Ее соки пропитали черную простынь.

– Моя… – голос хрипит, вжимаю ее в матрас.

– Я не могу принадлежать неудачнику.

Ее слова делают больно.

– Это притворство. Твое тело говорит об обратном, ягненок.

Она все еще вздрагивает и кружит тазом на моей ладони. Покусывает губы. Умирает от удовольствия.

– Тело – не душа, Аристов. Только твой член держит меня.

Звонкая пощечина прилетает в красивое лицо.

– Бездушная сука! Бешеная! Как же я ненавижу тебя!

– Поплачь…

Выплевывает в меня. Трет место удара.

Натягиваю боксеры и валю из комнаты. Хлопаю дверью. Закрываю на замок.

Позже, в тишине, осознаю: она права во всем. Я действительно ничто. Ничто без нее. И это знание разъедает меня изнутри, как ртуть

– Таня – Алмаз!

«Не могу поверить… убила моего брата…»

– Солохер – сука! Он заставил ее!

Я их всех уничтожу.

Все встало на свои места. Все мои подозрения и ощущения оправдались. Я не параноик.

– Продажная шкура! Как же был прав отец…

«Отец…» – мысль приводит меня в чувство, выжимаю газ в пол.

Набираю его. Ответа нет. Набираю охрану. Они принимают информацию. Пролетаю на красные. Влетаю на парковку. Несусь в здание со всех ног. В нужном коридоре все тихо. Чисто. Охрана усилена на парковке, в холле, у лифтов. Ей не пройти.

Замедляю шаг. Пытаюсь отдышаться.

«Успел…»

Прохожу мимо одной из вип палат.

– Кто это у нас здесь?

Солохер, иссиня-белый размеренно дышит. Утыканный трубками. Под ЭВЛ.

Не могу пройти мимо.

– А ведь ты нравился мне, Воронов. Думал с помощью Тани убрать нас?

Запах лекарств не успокаивает, а наоборот будоражит мою ярость. Ненавижу, все, что связано с медициной.

Секунда нужна мне принять решение. Никто мне не помешает. Наши люди оцепили всю больницу. Отец похвалит меня за этот поступок…

Достаю из-под головы подушку. Пациент просыпается. Черные глаза смотрят на меня в последний раз.

Ноги и руки пытаюсь меня оттолкнуть. Вяло борются за жизнь. Заглушенный голос пытается звать на помощь.

В коридоре что-то громко падает, но мне не до этого.

Тело Соломона сопротивляется недолго. Обмякает на койке. Рука скатывается к полу.

Выхожу и тихонько закрываю дверь. Срабатывает сигнал об остановке дыхания пациента.

Персонал бежит спасать. На полу вижу лежащую лицом вниз охранника со шприцом в шее.

– Какого…

Рвусь к отцу.

Гремит взрыв. Из палаты вырывается пламя. Вспышка ослепляет. Жар обжигает. Вываливаюсь на пожарную лестницу. Падаю спиной на ступени. Слышу хруст и ору от боли.

– ТАНЯ!!!

Она это сделала. Убила отца.

Ползу на локтях. На карачках. Шея не поворачивается. Почти не чувствую ног.

Добираюсь. Огонь… дым… кашель.

В палате никого… ни Тани, ни отца…