Забира, уже заметно состарившаяся, видела, как Наргиза с болью и тревогой восприняла необходимость переезда, долго не соглашалась, противилась. Да и ей самой предстоящая разлука с семьей дочери отзывалась болью в сердце. Казалось, от нее заживо отрывают вросшее в нее всеми капиллярами, жилами – настолько Наргиза была ей дорога. Да и Назир успел стать совсем родным, почти как сын, не говоря уже о двух любимых внучках. Но что поделать, ведь они оба остались без работы и без всяких перспектив. И мать Назира Салима жила дома одна. Все это Забира понимала и потому, когда свое нежелание и сомнения о переезде Наргиза высказала маме, она долго молчала, и, взяв себя в руки, заглушив все свои страдания от предстоящей разлуки, сказала:
– Понимаю тебя, доченька. Ты привыкла к тому, что я и сестры всегда рядом. Мы все тебя любим. Нам, и особенно мне, будет очень плохо без тебя. Но… Уж такова женская доля – где муж, там и жена. Не в плохую семью едешь, он у тебя хороший, любит вас… Поэтому, как бы тебе ни было трудно, прими все как должное и со спокойной душой поезжай…
И только после этого Наргиза начала готовиться к переезду. Их провожали все: сестры, братья, снохи и зятья. Мама крепилась, сказала на дорогу много хороших слов. Но после того как они уехали, она легла на кровать, отвернулась к стенке и пролежала целый день, ни с кем не разговаривая, ничего не ела и не пила…
Переехали они не к маме Назира в поселок Зигазу – там для них не было работы, – а в военный городок у подножия самой высокой горы Южного Урала. Здесь жила со своей семьей самая младшая сестренка, и все надеялись, что Салима со временем к ним переедет.
Из приходящего в упадок города их юности, что лежал посреди бескрайних степей с голубым прозрачным небом, терракотовыми отвалами по округе, они оказались в середине самых высоких гор величавого Урала. В детстве, когда Назир читал сказки, мифы и легенды про Урал с богатыми недрами с драгоценностями, про леса, полные зверья, полноводные реки с рыбой, он думал: «Эх, оказаться бы на этом самом Урале!» И не знал он тогда, что живут-то они, оказывается, в самой сердцевине этих гор. А те места, куда они переехали, и есть та часть Башкирии, где происходили события, описанные в знаменитом эпосе «Урал-батыр». Самая высокая гора Ямантау по эпосу – тело убитого Урал-батыром злого великана Азраки. За этой горой берут начало реки Агидель и Урал, текущие на юг, и реки Нугуш и Сакмар, текущие на север, русло которым проложили сыновья Урал-батыра. Намного южнее расположена пещера Шульган-таш[30], где обосновался и всем вредил Шульган, старший брат Урала и противник всех его начинаний. Каждая гора и река здесь имели свою историю, свою легенду.
Дорога из города Белорецка в сторону Уфы в этот городок шла через горы с долгими извилистыми подъемами и крутыми спусками. Сам городок со всех сторон окружен высокими скалистыми горами и состоит наполовину из древней башкирской деревушки, а наполовину из серо-голубых пятиэтажек военного городка с приезжим людом.
Здесь на приеме у мэра города они предложили открыть в местной музыкальной школе художественное отделение. Просмотрев их документы, мэр задал уточняющие вопросы, а потом воодушевленно сказал:
– Что ж, вы нам очень и очень подходите. Давно я мечтал о таких специалистах. Художка нам очень нужна. В музыкалке для вас нет помещений, подумаем, где вас разместить. Выкроим из бюджета города деньги для оборудования отделения, для материалов – составьте нам списки, что вам нужно будет. Сразу приступить к работе у вас не получится. Пройдет месяца полтора-два, пока мы утрясем все вопросы. Да и вам нужно получить российское гражданство, без этого мы не можем вас принять на работу. Но я вижу, что вы оба родились в РСФСР, а это намного упрощает дело, вам нужно просто восстановить гражданство. Что ж, добро пожаловать в наш городок!
Так началась их новая жизнь – без привычного окружения в степном городе, без мамы Забиры, сестер и братьев, без друзей-однокурсников, коллег по работе. Пока решались организационные вопросы по художке, Назир подружился с энергичным, толковым и деловым директором общеобразовательной школы, где некому было выполнять художественно-оформительские работы, и для них заказов здесь было непочатый край.
Пока Назир ездил на школьной машине в Уфу за материалами для оформления школы, пока делал эскизы и готовился выполнять заказы, Наргиза, еще не занятая работой, каждое утро отправляла подросших дочерей в школу и, оставаясь дома одна, совсем захандрила. Посерела и почти не улыбалась, ничему не радовалась. Приходя домой, муж видел ее заплаканные глаза, и ему становилось совсем плохо. Он понимал, что Наргизе очень не хватает привычного окружения, любви и опеки мамы и сестер. Казалось, окружающие горы давят на нее, перенасыщенный кислородом горный воздух душит, и обильная утренняя осенняя роса на траве, белый туман, осенний иней на деревьях остужают ее душу. Ей не хватает степного щедрого солнца. Она была как цветок, вырванный из своего уютного сада. Он хорошо понимал ее, но и злился. Уже переехали, на прежнем месте у них ничего нет – ни работы, ни квартиры. Нужно смириться и начинать жить здесь…
Жизнь постепенно наладилась и для Наргизы, когда им дали добро начинать набор в художественное отделение. Назир написал тушью и пером с десяток объявлений о начале набора и развесил во всех корпусах школы, в ДК, в магазинах. Им выделили помещения целой группы бывшего детского сада, где было множество других организаций. В прихожей они развесили свои работы, и особенно привлекали внимание посетителей сочные акварели Наргизы. У приходящих с родителями детей загорались глаза, им было уже понятно, чему их здесь будут учить. И привычно общаясь с родителями, с будущими учениками, Наргиза постепенно оттаяла, стала, как и прежде, энергичной и живой.
Через выходные они ездили к маме Салиме, помогали по хозяйству. Сколько бы они ее ни уговаривали не держать уже скот, она не соглашалась: «Пока сама управляюсь – буду». Мол, и вам же поддержка: и мясо на зиму, и молоко, сметана, масло. Потому несколько лет они продолжали убирать покос.
В первый год, когда выпал и основательно лег снег, ударили первые морозы, мама сообщила им, что дядя Хамид в деревне Ботай зарезал на зиму лошадь и тетя Зайнаб зовет их за кониной на зиму. Они приехали с гостинцами все на той же белой «шестерке», долго пили чай, смеялись, вспоминали их с ее дочками детские шалости. Из-за того, что они всегда приезжали только летом, вид зимней деревни вызвал ностальгические воспоминания из детства. Когда попили чай, дядя Хамид, одеваясь, сказал:
– Что ж, пойдем, выберешь себе мяса.
На что Назир ответил:
– Хоть и деревенский я, дядя Хамид, и резать скот умею, но в мясе не разбираюсь.
Показал на Наргизу:
– Пусть выбирает она.
Дядя Хамид ухмыльнулся, недоверчиво покачав головой, и повел их в холодные сени, где рядком висели части лошади. Наргиза долго ходила, осматривая каждую, поворачивала на свет и ощупывала. Потом вдруг разглядела в темном углу часть, прикрытую другими, освободила ее и уверенно сказала:
– Вот эту возьмем.
На что дядя Хамид громко рассмеялся:
– Ну килен, ну молодец! Нашла то, что я припрятал для себя, – самую вкусную часть, разбираешься в мясе. Раз так, забирай это бесплатно!
На обратной дороге на его вопрос, откуда она знала, что это самое лучшее, она неопределенно ответила:
– Не знаю. Меня этому никто не учил, просто я видела все, что делает с мясом мама. Вот сейчас все в памяти и всплыло.
Назир вспомнил башкирскую поговорку: «Сын стрелы точит, как отец, дочь шубу кроит, как мать». В жизни без мамы Наргиза постепенно вспоминала все, что и как она делала. В памяти всплывали слова, выражения и присказки, которые мама любила повторять, но которыми сама Наргиза никогда не пользовалась.
И вот, вспомнив все, что делала Забира, они вместе на всю зиму заготовили шужук для бешбармака и всю местную родню зятя – мужа сестренки – угощали настоящим бешбармаком. Ведь местные горные башкиры, оторванные от степей и кочевой жизни, а в последние время и ассимилированные русскими, несколько подзабыли свои традиции, они непреклонно соблюдались лишь в южных степных районах Башкирии.
После того как были выделены средства для организации художественного отделения, Назир стал часто ездить в Уфу – за гипсовыми изделиями для занятий, за художественными материалами. По его чертежам местный умелый столяр изготовил мольберты, подиумы, планшеты. И когда все было готово, начались занятия.
Назир с Наргизой каждое утро шли вместе на занятия, в обед – домой и опять после обеда на вторую смену. Здесь Назир увидел, какой Наргиза на самом деле педагог. Он, привыкший работать со студентами, где, разъяснив новый учебный материал, преподаватели давали им возможность больше работать самостоятельно и могли ненадолго отлучиться, по привычке продолжал то же самое, на что Наргиза искренне возмущалась:
– Почему ты не в классе, почему детей одних оставил?! Так нельзя, будь все время с ними!
Назир видел, как Наргиза обстоятельно и понятно разъясняет задание, как все методично показывает и ни на минуту не отходит от детей. Доверительно беседует с ними, шутит. И дети с упоением рассказывают ей свои нехитрые истории, доверяют ей. Они ее обожали, и результаты были всегда налицо. Наргиза находилась в своей родной стихии.
К концу первого года они решили устроить выставку работ своих учащихся во Дворце культуры. Пригласили родителей, учителей школы, руководство города и отдела образования. Выставка произвела хорошее впечатление, благодарные родители буквально светились от счастья, видя достижения своих детей. Завязывались новые знакомства, появлялись друзья. По просьбе учителей и родителей добились разрешения на открытие вечерних курсов для взрослых.
На эти курсы стали приходить заинтересованные учителя общеобразовательной школы и другие люди, они восторженно занимались рисунком, живописью, становились их друзьями. Однажды женщина привела свою соседку – полноватую, приятного телосложения брюнетку, пенсионерку, бывшую бухгалтершу. Та оказалась очень открытой и эмоциональной. Войдя в прихожую и увидев акварели Наргизы, она аж присела, долго их рассматривала и выдохнула:
– Божечки, как красиво, как здорово! У вас золотые руки. Да неужели так можно научиться рисовать, я так никогда не смогу!
Она стала самой прилежной и трудолюбивой ученицей, и под руководством Наргизы у нее начали получаться хорошие акварели. Она чуть ли не прыгала от восторга – неужели это сделала я?! А однажды тихо расплакалась, и на вопрос, что случилось, – сквозь слезы выдавила:
– Да вот сижу, смотрю вокруг, так мне все нравится. Смотрю на свою работу: неужели это я сделала?! И задумалась, стало очень грустно: неужели я всю жизнь занималась не своим делом…
Через два года работы в художке руководство оценило бурную деятельность Назира по организации деятельности отделения и уговорило его стать директором музыкальной школы. Он предложил открыть еще хореографическое отделение и преобразовать музыкальную школу в школу искусств. Его предложение было принято, ему дали добро. Два новых отделения требовали новых помещений, поэтому им выделили половину опустевшего детского сада для переоборудования под школу искусств. Назир со строителями разработал план перестройки и ремонта здания, согласовал все с пожарными и санитарно-эпидемиологической службой, утвердил смету расходов.
Хореографическое отделение открылось, музыкальная школа преобразовалась в школу искусств, заселились в новое здание. Все вроде бы шло хорошо, но чем больше работал Назир и старался все делать самостоятельно в пределах прав и обязанностей директора, тем больше появлялось разногласий с отделом образования, и нагромоздились другие проблемы. Да и рамки работы в художественном отделении для него стали тесны. Еще раздражала негласная вражда между местными и приезжими. Приезжие, особенно строптивые офицерские жены, смотрели на местных свысока, с пренебрежением, считали, что они в глухую деревню принесли культуру и цивилизацию. Хотя эта деревня жила здесь себе спокойно со своим укладом, культурой и не нуждалась ни в каком вмешательстве. И, видимо, поэтому его попытки открыть в музыкальном отделении класс курая, для чего и специалист имелся, встретили непонимание и неприятие.
В итоге Назир с Наргизой решили уволиться и уехать. К его увольнению прибыла ревизия, но ни одной незаконно использованной копейки не нашла. Вдобавок Салима так и не захотела, бросив свой дом, переезжать к ним, и они решили по приглашению бывшего декана переехать на Север, в город нефтяников Нижневартовск. Грустно было покидать этот городок, было ощущение, что предают своих детей, учащихся отделения. Дети просили их не уезжать, но они чувствовали, что не прижились здесь.
Брат мамы Назира, дядя Салим, простым геологом в начале шестидесятых чуть ли не пешком, в болотных сапогах обошел Сибирь в поисках этого самого черного золота. И нашли они нефть. Приезжая в гости в Худайбердино, он рассказывал собравшимся по поводу его приезда гостям:
– Мы нашли в болотах и озерах Севера столько нефти, что ее хватит стране на сотни лет вперед, и ею будет процветать наша Родина.
В начале двухтысячных, когда Назир и Наргиза решили переезжать на Север, их степной город молодости переживал пик упадка. Все, что было с большим энтузиазмом построено в годы его расцвета, теперь лежало в запустении. Переезжающие в Россию или в другие республики не могли продать свои с трудом заработанные квартиры, и их просто бросали, оставляли открытыми. Пустели целые пятиэтажки. Городская администрация, чтобы зря не отапливать пустые дома, решила уплотнить центральные микрорайоны, переселяя жильцов туда с окраин. Незаселенные дома при этом отключили от коммуникаций. Микрорайоны опустели, дома стояли полностью разбитыми, разобранными, с зияющими пустыми окнами и постепенно рушились. Все с грустью шутили о том, что здесь можно снимать фильмы о войне.
Назир с Наргизой, ужасаясь состоянию дорог, долгому ожиданию проезда через таможню, расстраиваясь от состояния некогда процветающих совхозов вдоль дороги, въехали в город молодости, где из родных однокурсников и коллег уже никого и не осталось. Казалось, что здесь все то же синее, солнечное небо с многоэтажными облаками, тот же воздух, насыщенный запахом степных трав, тот же постоянный летний теплый ветер и ощущение великого необъятного простора, раздолья, чего так не хватало Наргизе на горно-лесном Урале, но со временем все это постепенно уходило на второй план, отдалялось от них. Хотя все еще манили те дороги и тропы, по которым они молодыми прогуливались, дома, в которых жили. Много уголков города напоминало о той прекрасной поре их романтических встреч.
Однажды, разъезжая по городу по своим делам, они заехали в поселок Нахаловка и оказались на той самой улице, где семья Наргизы жила в дружной компании соседей. От самой улицы не осталось и следа – ни одного дома, ни одной дворовой постройки, все заросло бурьяном. Лишь как обозначение места сада, где любила возиться Забира, торчал высохший ствол яблони, в тени которой они с семьей часто сидели. Не стало Союза, и не стало той улицы, на которой дружно жили представители всего бывшего СССР…
Но на прежних местах осталась родня – сестра и братья, постаревшая мама Забира. И были до́роги долгие, задушевные посиделки и воспоминания за бешбармаком. Их ждали, им радовались.
– Мама, мы решили уехать еще дальше от вас, – начала свой рассказ Наргиза, после всех эмоций от встречи, объятий, раздачи гостинцев, чая с дороги и ожидания уже приготавливаемого хозяйкой бешбармака.
– Куда это «еще дальше», и так за тысячу километров от нас живете, – удивилась Забира, удобно присаживаясь на своей кровати, откуда она уже редко слезала: сказывался возраст.
– А теперь будем за две тысячи километров!
– Куда это вы? На Северный полюс? Спасать челюскинцев?
Забира вдруг вспомнила свою студенческую молодость, что уже происходило с ней все чаще. Сегодняшнее или вчерашнее быстро забывалось и мало интересовало, а все, что осталось в молодости, проявлялось яркими картинками.
– Почти! – засмеялась Наргиза. – Ты же помнишь, мама, куда переехала семья старшей сестры Назира, Закии? И туда же переехал и открыл новый факультет наш бывший декан. Вот он и зовет нас к себе, Назира на работу приглашает, и мы согласились.
– Но это же очень далеко, – огорчилась Забира. – И так редко приезжали, а теперь вообще вас не будем видеть? Чего вам в Башкирии-то не живется?
– Скучно нам стало там, в детской школе искусств нет размаха, полета для Назира, заскучал он по работе со студентами. Да и роста никакого не предвидится. А там молодой нефтяной город, богатый, растущий. Много работы для всех.
– Это хорошо. А как с жильем? Вы ведь уже не молодые, обоим за сорок. Трудно же будет начинать все сначала. Сами много переезжали, и я хорошо знаю, что это такое.
– Мама, ты прямо слова нашей Залины повторяешь. Она, не желая покидать своих новых подруг по школе, ворча, как старушка, выговорила нам: «Ни кола ни двора – куда на старости лет собрались?» Будет у нас все, мама. Лишь бы работа была по душе!
Но все равно, наблюдая со стороны, как все дружно, смеясь и радуясь встрече, рассказывая новости, поедают бешбармак, Забира загрустила. Не нравился ей план нового переезда, казалось, они теперь и вовсе перестанут видеться. Но Наргиза и Назир заверили ее, что, как и прежде, будут каждое лето в отпуске наведываться к ней.
В конце лета, отправив имущество в контейнере, они загрузили в машину вещи первой необходимости и в начале сентября первого года нового столетия выехали. Путь неблизкий – почти две тысячи километров. Худо-бедно преодолев эти километры, по ходу устраняя небольшие неполадки, ночуя прямо в машине, они подъехали к городу ранним утром, в тот самый день, когда самолеты, захваченные террористами, протаранили башни-близнецы в Нью-Йорке. В то утро придорожные кустарники уже белели от инея, от восходящего солнца небо на востоке тревожно багровело, и на его поверхности вразброс чернели рваные тучки. Все это добавляло нотки тревоги – как сложится их жизнь на новом месте? Хоть и ехали они не в пустыню.
Как и все северные города, Нижневартовск, расположенный на берегу великой сибирской реки Оби, построен среди болот на засыпанных песком землях. От других северных городов его отличают бело-голубые московские шестнадцатиэтажки: красивой чередой они высятся над пятиэтажным городом, создавая своеобразный ритмичный силуэт. Еще в шестидесятые город был застроен двухэтажными сборными деревянными домами, и они еще стояли, создавая интересный контраст. На фоне традиционных хрущевок с уже строящимися стандартными современными и элитными домами они ютились среди них как нечто архаичное, но оставались теплым напоминанием для многих поколений основателей города – в этих домах проходила их романтичная молодость. Город населяют в основном романтики, переехавшие сюда из уголков всего Союза, практически всех национальностей. Люди, не побоявшиеся отдаленности от центров, от «большой земли», не испугавшиеся бытовых неурядиц, зимних морозов, бездорожья. И они живут здесь дружно – суровые условия Севера научили их взаимовыручке, и потому они совсем другие – Сибиряки с большой буквы.
Здесь же трудились бывшие коллеги Назира из Казахстана, уехавшие сюда в девяностые. Факультет возглавлял тот же декан, что был основателем и их родного факультета. Он и пригласил Назира сюда, и тому не составило труда с радостью влиться в их среду. Назир снова попал в родную стихию, стихию обучения талантливых студентов и общения с коллегами. И снова споры о творчестве, выставки, теплые и веселые посиделки.
Постепенно переселенцы привыкали к длинным морозным зимам, к коротким, но бурным летним месяцам. Конечно, условия жизни здесь намного суровее, чем в степном Казахстане или на Южном Урале. Зимой совсем мало солнца, после обеда уже темно, все вокруг завалено снегом, холодно, и часто на несколько дней в учебных заведениях из-за морозов отменяют занятия. Очень поздняя весна, долго держится стылая погода, и, когда на «большой земле» уже вовсю цветут сирень и черемуха, здесь еще не проклевывается ни одна хиленькая травинка. Но как только войдут в силу белые, серебряные ночи и солнце станет уходить за горизонт лишь на несколько часов, вся природа вмиг пробуждается и, как будто наверстывая пропущенные из-за холодов летние дни, буйно расцветает. Буквально за пару дней замерзшие за зиму голые деревья одеваются в ядовито-зеленый, шумный наряд, трава лезет так, что работники не успевают сбривать ее с газонов.
Белые ночи – особая пора жизни на Севере, пора душевного подъема и радости. Пора, когда почему-то совсем не хочется спать, хочется бродить по светлому городу, не пропуская ни одного часа этого серебряного волшебства. В пик этих ночей проходят традиционные праздники – Самотлорские ночи, когда все горожане три дня и ночи празднуют, переходя от одного мероприятия к другому. Это дни радостных встреч родственников, друзей и национальных диаспор.
Постепенно жизнь и здесь наладилась. Дочки окончили университет, Назир защитил кандидатскую диссертацию. За время работы в вузе он познакомился и подружился со всеми учеными, по книгам которых они тогда обучались. Наргиза руководила студией изобразительного искусства при детском доме.
Новая и легкая иномарка, стремительно рассекая степную прозрачную толщу воздуха, везет семью Наргизы на родину. Позади сотни километров заболоченной тайги с частоколом засохших низкорослых сосен, темно-зеленых кедровников, зарослей осин и берез. Впереди – просторная, с чистым синим куполом неба, бесконечная степь, утопающая в щедрых лучах весеннего солнца.
– Мама, папа – тюльпаны! – закричала Залина. – Давайте остановимся!
До этого она завороженно смотрела в окно на многоэтажные, многослойные кудрявые облака и сейчас, увидев еще редкие тюльпаны, была готова на ходу выпрыгнуть из машины.
Из-за них и рванулась семья за две тысячи километров, воспользовавшись длинными выходными на майские праздники. Да и соскучились они по своему степному городу молодости, звал он их, манил. Наргиза сильно скучала по маме, и все ее помыслы были о том, как бы поскорее попасть к ней, обнять ее, родную, и долго, обстоятельно ей рассказывать о жизни в сибирском нефтяном городе.
Назир, переглянувшись с Наргизой и без слов поняв ее такое же желание, сбавил скорость и, выбрав широкую и удобную для стоянки обочину, остановил машину. Все четверо бросились в объятия пахнущей полынью и терпким соком весенних трав, овеваемой свежим ветром степи. И вот у дочерей в руках тюльпаны – желтые, лиловые, красные и редкие – бордовые. У родителей на глазах слезы, они, каждый по-своему, вспоминали те их ежегодные прогулки по весенней степи, которые стали ностальгическими иллюстрациями к заре их романтических отношений. Вся красота многоцветно распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли.
После их переезда на Север прошло больше двадцати лет. Все изменилось, выросли дочки. Но семья Наргизы каждый год во время летних отпусков приезжает в степной город своей юности, город, который соединил их с Назиром, дал профессию, город, где родились их дети. Все родные говорили Назиру: «Молодец, обещал, что каждый год будешь привозить семью, и держишь слово!» Но и без этого обещания Назир сам как на крыльях летел сюда. Очень уж много было связано с этим степным, совсем не полюбившимся при первой встрече городом.
С каждым приездом они видели, как сдает и слабеет мама Забира: встретит их, порадуется, а после в основном все время лежит. Постепенно начала отказывать ее память, пропадать аппетит, она, обессиленная, лежала, лишь так же задорно, как раньше, светились ее глаза. В год ее смерти Наргиза зашла с ней попрощаться и поговорить перед дорогой. И когда Наргиза сказала, что они уезжают домой, мама засмеялась:
– Куда это ты уезжаешь? Здесь же твой дом! Какие дети, какой муж?
К ней подходили, целовали ее одрябшие, морщинистые щеки какие-то девочки, что-то ей говорили, улыбались. Но Забира лишь улыбалась им в ответ, и только когда перед ее взором снова возникала дочь Наргиза, в ней включалась память и она начинала понимать, что перед нею были ее дочки, но вспомнить, как их зовут, уже не могла. Ведь как-никак ей через год будет все девяносто…
Иногда казалось, что ее губы что-то шепчут, может, она про себя пела песню отца:
В минуты горести и унынияВспоминай свое детство счастливое,Пусть завещание тебе мое светится,Как алмаз, среди людской суеты.
В сентябре, когда уже начинался новый учебный год, Наргизе с Назиром сообщили, что Забира при смерти, и они, отпросившись с работы, выехали. Забира уже ничего не ела и не разговаривала, и было совсем непонятно – узнала она их или нет.
А она их почти и не видела. Через слабость, боли во всем теле, через какую-то дымку, дрожащую завесу, провалы в памяти лишь ощущала присутствие родных людей. Потому, как могла, старалась вернуться к ним. Кое-как разглядев любимую младшенькую, она вначале слабо улыбнулась, почувствовала, как она ее обнимает, целует и что-то говорит, старалась вникнуть, быть с ними. За секундное прозрение сознания пришла радость – любимая доченька с ней! Но почему она не в школе, почему не заплетена ее роскошная коса? Сейчас, сейчас она встанет и все обустроит – накормит ее и отправит в школу…
Но приходят усталость и бессилие. И она уже в своем сознании путает образ дочери с сестренкой Бикбая – такой же красивой и обаятельной. Та нагло выпирает из той, давней памяти, заслоняя образы окружающих ее сейчас близких. Забира постепенно теряет связь со временем – где она сейчас? С кем? В степи у костра слушает домбру? Но почему тогда нет тепла от костра и не пахнет степью, а наоборот, пахнет какими-то лекарствами и очень холодно. Холодно так, как будто она оказалась в ледяных теснинах Алатау или в плохо протопленной из-за дымящей печи деревенской избе. Где ее дети? Они же тоже замерзнут, надо их хорошо укрыть. И она делает еле заметные, слабые движения, как бы желая укрыть от холода маленького Мурата и его сестренок. Скоро вернется с работы Бикбай – надо готовить ужин, почему она без сил лежит в постели?
И все дальше и дальше она уходит от реальности. В обрывчатом забытьи – то ли это сон, то ли явь – она оказывается еще в той, строящейся, бурлящей переменами Алма-Ате, на улице Арычной, едет на служебной машине отца, но машина почему-то не заворачивает к школе, а едет дальше. И вот уже горы Алатау. Машина без водителя не тормозит перед ледяными вершинами и провалами, и тут отец мягко высаживает ее из машины, Забира остается на краю обрыва, а машина с отцом срывается в ледяную пропасть, она в страхе просыпается и снова в забытьи. А тут вдруг рядом с ней, весело напевая, танцует институтская подруга Таня, проезжает на открытой, обложенной цветами машине Отто Шмидт или она оказывается на открытых траншеях строящегося метро.
Но больше всех сияет манящими, открытыми и влюбленными глазами родной Бикбай. Его образ, постоянно заслоняя других, все время выплывает из темноты во все ее воспоминания и обрывчатые сны. Он улыбается и зовет ее за собой. Но дорогу преграждают ледяные вершины Алатау, от них веет вечным могильным холодом, Забиру пробирает страх, сковывает ноги. Но опять перед ней улыбающийся, влюбленный молодой Бикбай. Она идет за ним, он уходит в степи, в манящие, просторные, залитые солнцем теплые степи, и где-то там вдали ее ждут родные, любимые, те, по кому она давно соскучилась и давно хотела с ними встретиться… Еще один длинный, бесконечный шаг, Бикбай берет ее за руку, и она оказывается в блаженной невесомости, ей становится легко, все боли тела уходят, уходит ледяной холод, приходит тепло, яркий свет, ощущение непередаваемой свободы среди любимых, родных душ…