Стремительная трансформация Орлеанской Девы из простой боговдохновенной пастушки в народную героиню, ведущую за собой нацию, была связана прежде всего с Французской революцией конца XVIII в., главным политическим событием эпохи, наложившим сильнейший отпечаток не только на развитие страны, ее общественных и государственных институтов, но и на исторические сочинения, авторы которых пытались осмыслить пережитый опыт. Как отмечал Г. Крюмейх, именно революция стала тем переломным моментом, когда произошел раскол в историографии Жанны д’Арк, ее разделение на либеральную и католическую[1820]. Для представителей первого направления совершенно очевидным представлялся тот факт, что именно потрясения революционной поры превратили французов в единую нацию, а Орлеанскую Деву – в ее лидера. Так, в «Истории Французской революции» Жюль Мишле вкладывал в уста парижан, штурмующих Бастилию, те же самые слова, с которыми якобы обращалась к своим солдатам Жанна при взятии форта Турель в Орлеане[1821]. Подобный взгляд на события конца XVIII в. сохранился в либеральной французской историографии и в начале XX в. В 1920 г. (т. е. в год официальной канонизации Девы) Морис Баррес писал: «Жанна д’Арк – продукт нашего времени. Вплоть до Революции, этого потрясения основ [общества], мы не понимали, кем была эта девушка. Мы презирали ее, мы рядили ее в античные одежды. [В действительности] она была находкой демократии (une trouvaille de la démocratie), народа, взявшего слово. Первым об этом заговорил Вольтер, а вслед за ним – Французская революция»[1822].

Столь восторженные оценки, впрочем, мало соответствовали тем немногим фактам, которые известны нам о восприятии образа Жанны д’Арк в годы Революции. Действительно, в 1790 г. при подготовке празднования Дня взятия Бастилии в муниципалитет Парижа поступило прошение почтить память «французской героини, известной под именем Орлеанской Девы», чьи заслуги позволяют называть ее «французской Юдифью» (Judith française), однако данная просьба была отклонена[1823]. В 1792 г. муниципалитету Орлеана было и вовсе предложено уничтожить как «оскорбляющий чувство свободы французского народа» (qui insulte à la liberté du peuple français) памятник Жанне д’Арк и Карлу VII, установленный на мосту через Луару в честь снятия осады с города 8 мая 1429 г.[1824] (см. ил. 25). Власти Орлеана пытались противодействовать данному решению, упирая на то обстоятельство, что монумент не является «оскорблением французского народа», поскольку представляет собой «славное свидетельство» способности «наших предков освободиться от английского ига»[1825]. Тем не менее памятник был разрушен, и представители муниципалитета смогли добиться лишь того, чтобы одна из пушек, на изготовление которых пошел весь металл, носила имя Жанны д’Арк[1826]. В том же году снести потребовали и мемориальный фонтан, установленный на месте казни французской героини в Руане (см. ил. 26). Власти города, однако, сумели доказать, что Жанна – дитя третьего сословия, и согласились лишь убрать с постамента «роялистские» надписи, содержащие упоминания о Карле VII[1827]. Наконец, в 1793 г. в Орлеане был отменен традиционный «праздник Девы», который отмечался каждый год 8 мая в память о снятии английской осады в 1429 г.[1828] Только в 1803 г. торжества были восстановлены по прямому указанию Наполеона I, писавшего жителям Орлеана: «Знаменитая Жанна д’Арк доказала, что не существует такого чуда, которое не смог бы совершить французский гений, когда в опасности находится независимость нации. Будучи объединенной, французская нация никогда не оказывалась побежденной»[1829].

Таким образом, связь между Орлеанской Девой и ее «народным» происхождением, достаточно слабо представленная в отрывочных свидетельствах революционной эпохи, получила развитие уже только в первой половине XIX в. Связано это было прежде всего с возникновением романтического направления во французской историографии, отличительной чертой которого стало повышенное внимание как к стилистическим особенностям исторического изложения, так и к истории «низов» общества, роли народных масс в исторических процессах[1830].

Во Франции начало романтического поворота в историописании было связано с именем Ф.Р. де Шатобриана (1768–1848) и его «Гением христианства», изданным в 1802 г. Не будучи в строгом смысле слова историческим сочинением, этот труд представлял собой скорее свободный рассказ о наиболее выдающихся событиях времен «старой монархии» и пользовался большим успехом у читающей публики: менее чем за два месяца его первый тираж в 4 тысячи экземпляров оказался полностью распроданным. Шатобриану удалось повлиять на ви́дение истории не только католиками, но и либералами[1831]: в его интерпретации событий прошлого практически отсутствовали намеки на монархические идеалы самого автора[1832], и на первый план выходило откровенное восхищение народом «древней Франции», его повседневной жизнью, пережитыми им страданиями и победами[1833].

Впрочем, непосредственно Жанне д’Арк Шатобриан уделил мало внимания в своих произведениях. В «Истории Франции» он, стараясь лишний раз подчеркнуть роль Провидения в судьбах людей, упомянул о том, что чудесное появление девушки «спасло родину» от захватчиков, и кратко остановился на характеристике Девы, в которой, по его мнению, сочетались «наивность крестьянки», «слабость женщины», «вдохновение святой» и «мужество героини»[1834]. «Простота» Жанны, отмечал автор, не помешала ей давать «безупречные ответы» (des réponces sublimes) на вопросы судей в Руане. Когда же она взошла на костер и приняла мученическую смерть, даже ее палачи не смогли сдержать слез[1835].

Несмотря на то что идея о «народном» происхождении Девы была заимствована Шатобрианом у века Просвещения, он крайне резко отзывался об «Орлеанской девственнице» Вольтера, которую именовал «преступлением гения» (crime de génie). Он искренне радовался тому обстоятельству, что в его время (т. е. в 20-е гг. XIX в.) влияние сочинений выдающегося мыслителя уже не ощущается, поскольку «общественная нравственность», пришедшая на смену «частным интересам», не допускает более «оскорблений родины»[1836]. Эти слова он повторил затем в критическом разборе «Истории герцогов Бургундских» П. де Баранта, в заслугу которому ставил прежде всего тот отпор, который автор смог дать «клеветническим оскорблениям» (insultes diffamatoires), нанесенным памяти Жанны Вольтером[1837].

Идеи Шатобриана были подхвачены в период ужесточения Реставрации либеральной школой историографии. В начавших публиковаться в конце 1820-х гг. «Письмах по истории Франции»[1838] О. Тьерри сформулировал основные задачи новой исторической науки, заключавшиеся, с его точки зрения, в изучении «формирования французской нации» и «коммунальной революции»[1839]. При этом, следуя требованиям романтизма, он полагал необходимым придерживаться в изложении событий прошлого наивного, но беспристрастного рассказа, в котором не чувствовалось бы монархических или республиканских симпатий самого автора, способных повлиять на восприятие истории будущими читателями. Этим же последним знание прошлого было бы весьма полезно для поднятия патриотического духа, однако настоящей национальной истории (la vraie histoire nationale), по мнению Тьерри, не существовало, она все еще представляла собой не более чем хроники отдельных привилегированных семейств и нуждалась в ревизии: главный упор следовало сделать на изучении простого народа, его корней, его чувств и помыслов. Иными словами, история должна была рассказывать не об отдельных выдающихся личностях прошлого, но обо всей французской нации (la nation toute entière)[1840]. Именно с этих позиций рассматривал О. Тьерри и деяния Жанны д’Арк, которой посвятил короткий пассаж в первом из своих «Писем…»: для него девушка являлась воплощением «патриотического фанатизма» (fanatisme patriotique) и «народного духа» (l’inspiration populaire) – единственной силы, оказавшейся способной спасти страну и Карла VII от англичан[1841].

Призыв О. Тьерри к обновлению науки и к изучению истории «низов» был услышан его коллегами. Одним из них стал Ж.-Ш.-Л. Симонд де Сисмонди, профессор Женевского университета, в 1821 г. опубликовавший первые тома своей монументальной «Истории французов». Уже само название этого сочинения указывало на радикальную смену парадигмы. Именно на работу Сисмонди опирался позднее и Ж. Мишле, полагавший, впрочем, что демонстративная «враждебность» женевского ученого по отношению к королевской власти и к Церкви явилась данью традициям XVIII в.[1842]

В действительности, как истинный республиканец, Сисмонди решительно порвал с монархической историографией: для него главным двигателем истории являлся народ, сражавшийся за свою свободу. Вот почему его особенно интересовала личность Жанны д’Арк, своими собственными руками вершившей судьбу целой страны. Вслед за Вольтером Сисмонди полагал девушку порождением и воплощением «народного духа» (zèle populaire), вдохновившим его соотечественников на «великую революцию» (une grande révolution) – освобождение Франции от захватчиков. Именно у него впервые в XIX в. подробно излагалась версия о происхождении героини из «низов» общества[1843] и об унаследованном ею от родителей чувстве патриотизма и симпатии к партии арманьяков[1844].

Данная идея получила развитие в трудах Т. Лавалле, чья «История французов» была опубликована в 1830–1840 гг. В отличие от Сисмонди, Лавалле не просто видел в Орлеанской Деве воплощение народного духа, но полагал, что именно Жанна спровоцировала само его рождение, что она стояла у истоков возникновения чувства патриотизма у французов[1845], благодаря ее подвигам объединившихся в нацию и устремившихся на защиту страны от внешнего врага: «Эта святая девушка (la sainte fille) открыла народу, кем он на самом деле является, она зажгла в нем священный огонь, она научила его страдать, быть преданным, умирать за свою родину!.. Ее чувство патриотизма было глубочайшим! Это была сама Франция, воплощенная Франция!»[1846].

Через понятие «народ» рассматривал историю Жанны д’Арк и Жюль Мишле, постоянно возвращавшийся к ней на протяжении своей долгой научной карьеры[1847]. Незадолго до смерти, в 1869 г., в предисловии к очередному переизданию «Истории Франции» знаменитый историк отмечал, что его главной целью всегда оставалось доказательство того, что появление Девы на исторической сцене не следует считать чудесным, ибо оно было обусловлено совершенно конкретными, «естественными» обстоятельствами, главным из которых он полагал ее происхождение – тот факт, что девушка была частью и самой сущностью французского народа[1848]. «Гений народа» (génie du peuple), присутствовавший в ней, позволил ей исполнить собственную миссию. Вместе с тем Жанна – как истинная героиня прошлого – внесла свою лепту в дело создания нации, возглавив сопротивление захватчикам, она «заставила Францию стать свободной и осознать саму себя»[1849].

Образ Орлеанской Девы как «девственного и чистого воплощения народа» (sous sa forme virginale et pure) развивался и в «Картине Франции» 1833 г., ставшей введением ко второму тому монументальной «Истории Франции»[1850]. В этом сочинении Мишле, верный своему изначальному тезису о Жанне – народной героине, сравнивал ее с самим Иисусом Христом – еще одним воплощением народного духа, в отличие от священников, представителей официальной Церкви. Только народ способен постичь данное различие, рассуждал историк, только в его сознании существует данный идеал, воплотившийся в фигурах Людовика Благочестивого, Готфрида Бульонского, Томаса Беккета, Людовика Святого, а в XV в. – в Жанне Деве: «Именно она – та, в ком народ погибал за народ, – стала последней фигурой Христа (la dernière figure du Christ) в эпоху Средневековья»[1851].

С 1834 г., когда Мишле приступил к созданию «Истории Франции», Жанна д’Арк начала интересовать его как исторический персонаж. Уже в курсе лекций, прочитанном в Сорбонне в 1834–1835 гг., он представил слушателям тот образ национальной героини, который затем не претерпел практически никаких изменений в его сочинениях. Он видел в ней воплощение французской нации, «первую патриотическую фигуру» (la première figure patriotique) страны, с помощью которой народ осознал свою силу и свои права[1852]. В десятой главе «Истории Франции», работа над которой велась с 1840 г. и которая начиная с 1853 г. переиздавалась бесчисленное количество раз в виде отдельной книги («История Жанны д’Арк»), нашли отражение все основные идеи автора, касавшиеся его героини: ее крестьянские происхождение и «ментальность», ее приверженность народному благочестию, соответствие всех ее действий тайным чаяниям «низов» общества и их противоречие политическим целям элиты[1853].

Вне всякого сомнения, труды Ж. Мишле на многие годы вперед определили взгляды французских либералов на деяния Девы. Влияние выдающегося историка на свои собственные исследования подчеркивал, в частности, Жюль Кишра, которого связывали с Мишле не только творческие, но и дружеские узы и многолетняя переписка[1854]. В рецензии на биографию Мишле, написанную Габриэлем Моно, Кишра именовал своего коллегу «родоначальником» новой историографии во Франции, представители которой способствовали «обновлению» всех областей исторического знания[1855].

Для Кишра, точно так же как и для Мишле, Жанна д’Арк являлась народной героиней, далекой от короля и его окружения. Это обстоятельство обусловливало, с его точки зрения, все неудачи девушки, ибо власти предержащие не упускали случая, чтобы «противоречить ей, мешать ей, вредить ей». Интересно, что знаменитый шартист не попытался каким-то более научным способом обосновать свой тезис о противоречиях, возникавших между Девой и королевским окружением: для него вполне достаточно было просто констатировать нелюбовь элиты к девушке, главной целью которой всегда оставалась не только защита Франции – этого «святого королевства», «царства Иисуса» на земле – от внешнего врага, но и «пробуждение униженного народа»[1856]. Вот почему, писал Кишра, только «опыт Революции» (expérience de la Revolution) позволяет правильно понять историю Девы – простой крестьянки, вышедшей «из самых низов» и благодаря зависти и противодействию властей предержащих отдавшей жизнь за свою страну и за рожденную ее усилиями единую французскую нацию как истинная мученица – святая, которую не признало Средневековье, но которую обязана признать современность[1857].

Столь же явно влияние Мишле сказалось и на творчестве другого либерального французского историка первой половины XIX в. – Анри Мартена. Его заслугой следует, безусловно, признать популяризацию личности Жанны д’Арк: его «История Франции», увидевшая впервые свет в 1833 г., публиковалась затем вплоть до 1855 г. В 1857 г. вышло первое отдельное издание главы, посвященной Орлеанской Деве, в том же году вышло еще пять переизданий, которые затем появлялись регулярно с 1864 по 1880 г. и завершились иллюстрированным изданием 1885 г.[1858]

Именно сочинению Мартена французские читатели были обязаны знакомством с новыми источниками, открытыми Ж. Кишра, и с позициями либеральной историографии относительно личности Жанны д’Арк. Несмотря на то что взгляды самого автора со временем несколько изменились (в частности, это коснулось проблемы откровений Девы), в вопросе о крестьянском происхождении своей героини и в ее противопоставлении миру знати он всегда оставался верен идеалам либерализма. Для Мартена – как и для Кишра – решающим моментом в понимании деяний Жанны д’Арк являлась Французская революция, поскольку, как он отмечал, «история пишется одним лишь свободным народом»[1859]. «Новое общество», которое было создано во Франции после событий конца XVIII в., готово было, по мнению автора, к восприятию Девы как «мессии национальной идеи» (le Messie de la nationalité) и самой «души Франции» (l’âme même de la France)[1860], а также к пониманию той сугубо негативной роли, которую сыграли в судьбе героини из народа Карл VII и его ближайшее окружение.