Приступая к анализу свидетельских показаний на процессе по реабилитации Жанны д’Арк, следует прежде всего отметить, что список вопросов, включавший 101 статью и составленный заранее для проведения допросов на местах, был всего лишь общим сводом тех пунктов, по которым судьям хотелось бы получить разъяснения. Для каждой группы свидетелей предназначались свои вопросы, связанные с теми сюжетами и событиями, о которых они действительно могли рассказать, которым были очевидцами. Таким образом, на долю жителей Домреми (родной деревни девушки), а также Вокулёра (откуда она начала свой путь «во Францию») выпала задача поведать о детстве и юности героини: о ее происхождении, родителях и крестных, о ее воспитании, образовании и повседневных занятиях[787]. Однако вопросом, который интересовал судей более всего и которому, как следствие, было уделено основное внимание в свидетельских показаниях, в данном случае стала информация о так называемом Дереве Фей – сюжет, самым подробным образом рассмотренный и в ходе обвинительного процесса 1431 г.
Согласно показаниям девушки, Деревом Фей (des Faees) в Домреми называли большой старый бук, росший рядом с деревней. Принадлежал он, как и все земли вокруг, местным сеньорам де Бурлемон[788]. По мнению Жанны, получившей эти сведения от старших односельчан, своим названием дерево было обязано легенде, согласно которой около него жили феи (domines Fatales). И хотя сама она никогда не видела этих сказочных существ, их встречала ее крестная (matrina), которая ей о них и рассказала[789]. Рядом с Деревом Фей располагался также некий чудодейственный источник: его вода излечивала больных лихорадкой, а потому это место пользовалось большой популярностью у местных жителей, чему наша героиня была свидетельницей[790]. Около дерева собирались и деревенские девушки, они пели и плясали вокруг него и вешали на его ветви гирлянды из цветов[791]. Жанна также утверждала, что часто сама приходила туда за компанию с другими, однако свои венки она плела для статуи Богоматери, стоявшей в церкви Домреми[792]. Когда же она узнала, что ей надлежит в скором времени отправиться «во Францию», она постаралась как можно меньше бывать у Дерева, а если и приходила, то лишь пела песни[793].
Насколько можно судить по материалам процесса 1431 г., рассказ о Дереве Фей произвел сильное впечатление на руанских судей: они неоднократно возвращались в ходе допросов к данному сюжету[794]. Однако описание обычных на первый взгляд деревенских увеселений было интерпретировано ими в совершенно ином ключе, что становится очевидным из уточняющих вопросов, которые они задавали обвиняемой: являлись ли феи добрыми или злыми существами, путешествовал ли кто-нибудь из односельчан девушки с ними по воздуху, оставляла ли она им гирлянды в подарок и т. д.[795] В описании досуга молодежи из Домреми судьи, таким образом, желали видеть прежде всего запретные магические практики, в чем и попытались обвинить Жанну. Об этом свидетельствует список предварительных обвинений, составленный Жаном д’Эстиве: история Дерева Фей занимала здесь две статьи из 70 и претерпела весьма существенные изменения. Под пером прокурора трибунала место развлечений деревенских жителей окончательно превратилось в обитель «злых духов» (maligni spiritus), с которыми односельчане Жанны проводили ночные сборища (de nocte), танцуя вокруг дерева и источника и занимаясь колдовством (sortilegiis consueverunt)[796]. Претерпело изменения и описание действий самой девушки: д’Эстиве полагал, что она якобы приходила сюда ночью или в те моменты, когда в церкви служили мессу (что свидетельствовало о презрении к христианским таинствам). Она танцевала под деревом в одиночестве, оставляла на нем в качестве приношения феям многочисленные гирлянды из цветов и трав, распевала песни, произносила заклинания, творила колдовство и «прочие злодеяния»[797]. Даже упоминание о принадлежности букового леса сеньорам де Бурлемон было отредактировано прокурором в нужном ему ключе: название «Дерево Фей» он заменил в своем списке на «колдовское дерево фей Бурлемонов» (l’arbre charmine faee de Bourlemont)[798].
Впрочем, еще бóльшие изменения в рассказ Жанны были внесены на стадии составления 12 статей окончательного обвинения. Здесь совершенно определенно утверждалось, что именно под деревом девушке являлись «голоса»: она принимала их за свв. Екатерину и Маргариту, но на самом деле то были злые духи, которым она поклонялась[799]. Особое внимание было уделено и чудесному источнику, названному «языческим местом» (loco prophano), что лишний раз подтверждало противный христианской вере характер верований жителей Домреми[800].
Как уже отмечалось, обвинение в колдовстве не стало основным на процессе 1431 г.: на последнем этапе следствия оно было заменено на обвинение в ереси[801]. Тем не менее репутация Жанны д’Арк как ведьмы, сложившаяся еще во время ее активного участия в военных кампаниях и получившая дополнительное развитие в период, последовавший за ее осуждением и казнью, была хорошо известна участникам процесса по реабилитации. К моменту его начала в руках судей находились и материалы дела 1431 г., что оказало существенное влияние на их подход к сбору предварительной информации и к опросу свидетелей. История Дерева Фей интересовала их точно так же, как и их коллег в 1431 г. Однако ее новая трактовка призвана была отвести от Жанны подозрения в приверженности колдовству, уничтожить ее репутацию ведьмы и тем самым создать основу для почитания ее как святой.
Именно этой задачей объясняется тот факт, что в списке статей для опроса свидетелей в Лотарингии Дереву Фей было уделено особое внимание. Современные исследователи придерживаются мнения, что формулировка данного вопроса являлась абсолютно нейтральной, что местным жителям предлагалось в свободной форме рассказать о традициях, принятых в их деревне[802]. Мне, однако, представляется, что эта статья содержала не просто предложение вспомнить о давних преданиях – она сама по себе подсказывала нужный ответ: «А также [дать показания] о дереве, называемом “деревом дам” (arbore que dicitur dominarum), и о том, существовал ли у молодых девушек обычай устраивать около него танцы. А также об источнике рядом с этим деревом и о том, приходила ли туда Жанна, как часто и по какому поводу»[803].
В данном отрывке прежде всего обращает на себя внимание изменение, произошедшее с названием дерева, которое так интересовало судей: вместо Дерева Фей здесь фигурировало уже Дерево Дам, что сразу же уводило свидетелей от однозначной трактовки традиций, связанных с этим местом. Дерево Дам не отсылало напрямую ни к каким волшебным существам, а потому изначально не могло быть связано со «злыми духами», которых видели в феях судьи на процессе 1431 г. Таким образом, уже самим вопросом жителям Домреми давали понять, что от них ждут отнюдь не «демонологического» описания их обычного досуга.
Расчет чиновников оказался верен: из 34 свидетелей, опрошенных в Лотарингии, ни один не назвал интересующий следствие бук Деревом Фей. Только восемь человек упомянули, что в прежние времена около него собирались подобные создания[804], однако все они использовали то название, что было предложено им в вопроснике, – Дерево Дам. Лишь один свидетель – Симон Мунье, друг детства Жанны д’Арк, – попытался намекнуть на возможную связь между феями и «злыми духами», присутствия которых в этом месте он, впрочем, никогда не наблюдал[805].
Важно, на мой взгляд, также отметить, что свидетели постарались донести до следователей информацию о том, насколько давно происходили описываемые события, насколько мало о них сохранилось воспоминаний – так, что они превратились уже в предания. Крестная Жанны Беатрис полагала, что посещавшие их деревню «в древности» (antiquitus) феи более не приходят «из-за своих грехов» (propter eorum peccata)[806]. Бертран Лаклопп, в прошлом сосед семейства д’Арк, сообщал, что сам он никогда не видел никаких фей и от других не слышал, чтобы они там «в настоящее время» (tempore suo) собирались[807]. Такой же точки зрения придерживались Овьетт, супруга Жерара Гийомета, Жан Ватрен и Альбер д’Урш[808]. Это последнее замечание представляется мне особенно значимым с точки зрения умышленной редактуры свидетельских показаний на процессе по реабилитации. Все жители Домреми, рассказывавшие о Дереве Фей, либо являлись ровесниками Жанны д’Арк, либо были старше ее по возрасту. Тем не менее, в отличие от самой девушки, которая воспринимала фей как нечто вполне естественное и реальное, как часть собственной жизни, ее односельчане категорически отрицали знакомство с ними. А некоторые из них, как, например, Мишель Ле Буэн, и вовсе сомневались в их существовании[809].
Что же касается обычая собираться около Дерева на танцы и пирушки, то его описание также получило в свидетельских показаниях совершенно особую – христианскую – направленность. Абсолютно во всех рассказах утверждалось, что традиционные гуляния происходят в деревне исключительно на Великий пост и никогда более[810]. Жан Морель, крестный Жанны, отмечал также, что с тех пор как по католическим праздникам под деревом стали читать Евангелие от Иоанна, феи больше туда не приходят[811]. А крестная Жанны Беатрис уточняла, что к чтению Библии прибавился и крестный ход (portat cruces per campos), который прихожане во главе со священником совершают по близлежащим полям[812].
Замалчивая истинное название Дерева Фей, свидетели на процессе по реабилитации выдвигали свою, оригинальную версию происхождения его наименования. Они называли Дерево «Приютом дам» (Ab lobias Dominarum), полагая, что под «дамами» следует понимать жен и дочерей сеньоров де Бурлемон, которым до 1412 г. принадлежали земли вокруг Домреми[813]. По их мнению, представители этого рода очень любили в свое время совершать длительные прогулки к буку и устраивать там пикники, в которых часто принимали участие и местные жители[814]. Дерево привлекало их своей красотой: по мнению Жерардена д’Эпиналя, соседа семьи д’Арк в Домреми, у него была раскидистая крона, ветви доставали до земли, а само оно «было прекрасно, как лилия» (pulchra sicut lilia)[815].
Вариант названия дерева в честь семейства де Бурлемон являлся совершенно новым по сравнению с показаниями самой Жанны. Подобная «историчность» наименования, рациональное объяснение причин посещения Дерева (его красота), а также четко выраженная христианская составляющая традиции деревенских гуляний, появившаяся в новой легенде о Дереве Фей, – все это полностью снимало с жителей Домреми, а следовательно, и с французской героини любые подозрения в занятиях предосудительными колдовскими практиками, которые видели в их повседневной жизни судьи в 1431 г.
Не менее существенные изменения произошли и с сюжетом о чудесном источнике, вода из которого, согласно воспоминаниям Жанны, излечивала лихорадку. От подобной трактовки в показаниях свидетелей на процессе по реабилитации не осталось и следа. Теперь в них фигурировал совсем другой источник – расположенный не рядом с Деревом, а на дороге, ведущей в Домреми[816], и с ним уже не связывались никакие истории о чудесных исцелениях. Таким образом, знакомая свидетелям повседневная жизнь их деревни была «отредактирована» ими под влиянием следователей так, чтобы ни в малейшей степени не повредить репутации их знаменитой землячки, но, напротив, лишь укрепить ее.
Это становится очевидным из анализа воспоминаний жителей Домреми об образе жизни самой Жанны д’Арк. Трое из них категорически отрицали сам факт визитов девушки к Дереву[817], остальные же в один голос уверяли, что она никогда не приходила туда одна, но только за компанию[818]. Наиболее же характерными можно назвать показания, данные Этьеном де Сионом, священником из соседней деревни. Никогда не видевший Деву лично, он, однако, был хорошо знаком со старым кюре Домреми и в своем рассказе опирался на информацию, полученную от него. Ничего не зная о Дереве Фей и связанных с ним обычаях, де Сион дал на вопрос о нем именно тот ответ, которого более всего, как кажется, ждали судьи в 1455–1456 гг. Он уверял, что Жанна была чрезвычайно набожна и богобоязненна, что второго такого преданного католической вере человека в ее деревне просто не существовало и что, будь она богата, она все свои деньги потратила бы на заказ месс[819].
Именно такой образ героини, как представляется, и желали создать участники процесса по реабилитации. Как мы увидим ниже, он – в той или иной форме – присутствовал в показаниях всех без исключения групп свидетелей, будь то военные соратники Жанны, жители освобожденного ею Орлеана или руанцы, видевшие ее казнь. Именно их рассказы определили особенности восприятия девушки во второй половине XV в. Ее образ постоянно уточнялся, обрастал новыми деталями, однако начало его формированию было положено жителями Домреми, поскольку исключительность Девы следовало зафиксировать уже в описаниях ее детства. Не случайно к моменту окончания процесса по реабилитации и составления «Сводного изложения» Жана Бреаля, в котором был подведен своеобразный итог всей собранной информации, от эпизода с Деревом Фей осталось лишь упоминание о том, что именно под ним девушка плела венки для статуи Девы Марии (capellos pro imagine beate Virginis)[820]. Более детальное изложение этой истории инквизитор Франции не счел нужным включить в свое повествование, поскольку уже на раннем этапе следствия благодаря «правильным» показаниям свидетелей стало возможным полностью отвести от главной героини обвинение в занятиях колдовством. А потому единственным значимым моментом в рассказе о юности Жанны в Домреми в трактовке Бреаля стало воспоминание о местной дубовой роще и связанных с нею пророчествах о пришествии Девы – спасительницы Франции[821].