Восприятию Жанны д’Арк как святой уже на раннем этапе ее карьеры способствовали не только процессуальные особенности discretio spirituum как составной части канонизационного процесса. Признание девушки истинным пророком, посланным Свыше на помощь Французскому королевству, уже само по себе подразумевало определенную святость ее жизни, ибо людей, прошедших через допросы и подтвердивших свой статус, следовало, согласно Жану Жерсону, считать «святыми пророками» (sancti prophetae)[285] и «святыми ангелами» (angeli sancti)[286], приносящими добрые вести. Откровения истинных пророков теолог также именовал «святыми» (sanctorum revelationum)[287], как, впрочем, и саму их набожность (sanctitatis devotionis)[288].

Не стоит, однако, забывать, что доктрина, в рамках которой формировалось отношение современников к Жанне д’Арк, имела оборотную сторону: она изначально и в равной степени предполагала, что результат данной проверки может оказаться отрицательным, и тогда человека, претендующего на статус истинного провидца, признают лжепророком, подверженным дьявольским наваждениям[289]. С этой точки зрения процедура discretio сближалась с процессами, призванными выявить отклонения от истинной веры, т. е. с процессами против еретиков.

Как отмечают исследователи, между двумя типами дознания существовала масса процессуальных совпадений, начиная от списка вопросов, которые следовало задавать свидетелям или обвиняемым, и заканчивая посмертной судьбой людей, официально признанных святыми или еретиками (в первом случае часто предполагалась эксгумация останков с целью их торжественного «превращения» в реликвии, во втором – эксгумация с последующим сожжением)[290]. Генрих из Сузы († 1271), разработавший в начале XIII в. основные принципы процедуры канонизации, противопоставлял официально признанным святым именно еретиков, отмечая при этом, что Церковь должна проявлять в отношении этих последних особую осмотрительность, ибо и еретик может творить чудеса[291]. Та же оппозиция присутствовала в «Учебнике инквизитора» Бернара Ги, окончательная редакция которого датируется 1323–1324 гг. Подробно описывая ересь апостольских братьев, автор заявлял, что их предводитель Герардо Сегарелли преподносил слушателям свое учение «под видом притворной и лживой святости» (sub quadam picta et fucata ymagine sanctitatis), а его последователь Дольчино выдавал себя за пророка, обладающего «даром Божественного откровения» (se habere revelationem a Deo). Простые же люди принимали их за «святых» (sanctitatis ipsorum ymaginem venerari)[292].

Однако во французских сочинениях конца XIV – начала XV в., посвященных discretio spirituum, подобное жесткое противопоставление святого и еретика не было, как кажется, разработано в полном объеме. В трактате Пьера д’Альи речь шла лишь о дьявольских иллюзиях, насылаемых порой на людей и позволяющих им воображать себя истинными пророками[293]. Жан Жерсон также уделял этой стороне проблемы не слишком много внимания. Он, вслед за своим учителем, развивал в основном тезис о «демонических иллюзиях» (illusionibus daemoniacis), противопоставляя их «ангельским откровениям» (revelationes angelicas)[294]. Ссылаясь на сожаления Григория IX, якобы высказанные тем в 1378 г. по поводу собственной веры в предсказания различных пророков и визионерок, французский теолог называл этих людей «идиотами и неграмотными женщинами», но воздерживался от более точных определений[295]. Никак не обозначил он своего отношения и к Бригитте Шведской, указав лишь, что ее откровения могут на деле оказаться ложными (falsas et illusorias visiones)[296]. Достаточно сдержанно оценил он в 1401 г. и случай Эрмины Реймсской (1340–1396). В письме к Жану Морелю, мэтру теологии и настоятелю аббатства св. Дионисия в Реймсе, канцлер Парижского университета советовал ограничить хождение книги откровений визионерки, поскольку этот текст, с его точки зрения, способен был смутить умы неопытных прихожан[297]. Вернувшись к «казусу» Эрмины в De examinatione doctrinarum, он вновь не дал ему никакой оценки, заметив лишь, что он стал поводом для создания De distinctione verarum revelationum a falsis[298].

Как мне представляется, Жерсон не имел четкого мнения о том, кем именно следует считать людей, павших жертвами дьявола: еретиками или колдунами. С одной стороны, несоответствие заявлений самопровозглашенных пророков Писанию рассматривалось им как безусловная ересь[299]. С другой – он классифицировал их как «суеверия», которых, как он полагал, полностью была лишена Жанна д’Арк[300]. При этом Жерсон явно разграничивал «ересь» и «суеверия»[301], понимая под последними возврат к язычеству, к магическим практикам – иными словами, колдовство[302]. Неясность, царившая во взглядах знаменитого теолога относительно различения двух явлений[303], и, как следствие, ограниченность концепции discretio spirituum в данном вопросе, с моей точки зрения, самым непосредственным образом отразились на восприятии Жанны д’Арк ее современниками: в их сообщениях отсутствовало ясное понимание того, кем именно можно было бы считать девушку, не окажись она официально признанным истинным пророком.

Предположение Деборы Фрайоли о том, что противники французов видели в Орлеанской Деве исключительно еретичку, не подтверждается данными уже самых ранних откликов на ее появление на исторической сцене. Среди них исследовательница особо выделяла отзыв Жака Желю, который уже в первом своем письме, адресованном королевским советникам, указывал, что одинокая деревенская жизнь девушки и ее физическая слабость вполне могли сделать ее излишне восприимчивой к иллюзиям[304]. Более внятно свои опасения он сформулировал во втором послании, где прямо заявлял, что Жанна может оказаться посланницей некой «новой секты» (quelque nouvelle secte), а потому допросить ее следует с особой тщательностью[305]. Как полагала Д. Фрайоли, под этой «новой сектой» архиепископ Амбрена подразумевал последователей какого-то еретического учения, способных ввести в заблуждение королевский двор и самого дофина[306].

Следует, однако, учитывать, что Желю на момент переписки с Карлом и его советниками проживал в Дофине, ставшем в начале XV в. (вместе с Бургундией, Провансом и романской Швейцарией) своеобразным «полигоном» для проведения самых первых массовых ведовских процессов[307]. Их начало было официально подтверждено буллой 1409 г. папы Александра V, направленной генеральному инквизитору альпийского региона, Дофине и Авиньона Понсу Фужейрону. В ней, в частности, говорилось: «Некоторые христиане и иудеи создали новые секты… и среди них [имеются] многочисленные колдуны, прорицатели, вызыватели демонов, заклинатели, использующие заговоры, подверженные суевериям люди, предсказатели-авгуры, прибегающие к ужасным и запрещенным практикам, портящие и сбивающие с пути истинного многих христиан»[308]. Как мне представляется, именно об этой угрозе и сообщал Жак Желю своим респондентам, подозревая, что Жанна – будучи родом из Лотарингии – может оказаться ведьмой, хитростью попавшей ко двору и представлявшей опасность для Карла. Не случайно в качестве подтверждения своим словам он приводил вымышленную историю об императоре Александре Македонском, приблизившем к себе некую «королеву», притворившуюся влюбленной в него, но на самом деле задумавшую его отравить[309]. Предрасположенность к занятиям колдовством именно у придворных куртизанок подчеркивал еще в XII в. Иоанн Солсберийский[310], а в конце XV в. о ней как о самоочевидной вещи писали авторы «Молота ведьм»: «Чем более честолюбивые и иные женщины одержимы страстью к плотским наслаждениям, тем безудержнее склонятся они к чародеяниям. Таковыми являются прелюбодейки, блудницы и наложницы вельмож»[311].

Поведение Жанны д’Арк, явившейся ко двору дофина Карла и всячески убеждавшей его довериться ей, вполне вписывалось в эту концепцию. А потому нет ничего удивительного в том, что возможность возникновения в отношении нее обвинений в занятиях колдовством признавалась уже в Collectarium historiarum Жана Дюпюи[312]. Автор, впрочем, настаивал, что Божественная природа чудес, явленных девушкой, их польза для окружающих, укрепление веры и нравственности людей, к которым они ведут, снимают с нее любые подозрения в приверженности суевериям и запретным магическим практикам[313]. А потому успехи Девы следует рассматривать исключительно как проявление Божественной воли, а не как результат колдовства, «как считают завистливые люди»[314]. Под этими «завистливыми людьми», использующими принципы discretio spirituum для очернения его героини, Жан Дюпюи, вне всякого сомнения, подразумевал англичан и их союзников-бургундцев, первые отклики которых на действия Жанны д’Арк также появились летом – осенью 1429 г. и в некоторых случаях опирались на уже известные к тому времени тексты профранцузски настроенных авторов.

Наиболее показательным с этой точки зрения следует признать упоминавшийся выше «Ответ парижского клирика», созданный в конце 1429 г. или в первые месяцы 1430 г., т. е. еще до пленения Жанны д’Арк под Компьенем (23 мая 1430 г.)[315]. К тому времени образованные парижане уже читали текст De mirabili victoria Жана Жерсона, реакцией на который и явился данный трактат[316]. Его автор также был членом Парижского университета, однако целью своей полагал отнюдь не восхваление Девы. Напротив, «Ответ…» содержал призыв к университетским кругам дать официальную – причем явно негативную – оценку личности Жанны[317].

Невозможно, писал анонимный автор, довериться девушке, о которой нам ничего не известно, без опоры на Священное Писание или на чудо (sine miraculo aut testimonio Sacre Scripture). Ее собственных слов о том, что она якобы послана самим Господом, совершенно для этого недостаточно, ведь именно так заявляют обычно все еретики (cum hoc quilibet hereticus asseveret)[318]. Таким образом, вместо того чтобы верить Деве, следует возбудить против нее процесс по подозрению в ереси[319], дабы по поступкам ее (а fructibus dicte Puelle) решить, действует ли она согласно Божественной воле или по дьявольскому наущению (a Deo vel ab Adversario fidei processit). Впрочем, кое-что из деяний Жанны автору, по его словам, уже было известно. «Как рассказывают, – писал он, – она, похоже, занимается колдовством (sortilegiis). В частности, когда дети приходят поклониться ей и посвятить ей свечи, она окропляет их головы тремя каплями горячего воска, заявляя, что после этого они будут хорошо себя вести»[320]. Таким образом, по мнению парижского клирика, еретические воззрения девушки «дополнялись колдовством» (sortilegium involutum heresi) – еще одним преступлением, находящимся в ведении Инквизиции, судьям которой следовало незамедлительно заняться этим делом[321].

Как ведьма Жанна д’Арк представала и в большинстве прочих негативных откликов, появившихся до начала процесса над ней[322]. Так, в письме, направленном Генриху VI в июле 1429 г., герцог Бедфорд писал, что причиной всех бед, постигших его войско под Орлеаном, был страх англичан перед «ученицей и ищейкой дьявола (a disciple and lyme of the Feende), называемой Девой, которая использует гнусные чары и колдовство (fals enchauntements and sorcerie)»[323]. В продолжении «Хроники Брута» о пленении девушки под Компьенем сообщалось: «И в этот самый день была схвачена колдунья Франции (the wycch of fraunce), именуемая Девой»[324]. В сентябре 1430 г. в решении Генеральных штатов Нормандии о выделении англичанам средств на выкуп Жанны у герцога Бургундского она была названа «колдуньей (sorcière) и предводительницей войск дофина»[325].

В полном согласии с теорией Иоанна Солсберийского противники Карла VII обвиняли его помощницу в том, что она совершенно развратная особа, втершаяся к нему в доверие и колдовскими чарами завладевшая его вниманием[326]. В письме к королю в сентябре 1429 г. герцог Бедфорд заявлял, что победы французов добыты не силой оружия, но при помощи «испорченных и подверженных суевериям людей, особенно этой непристойной и уродливой женщины, которая одевается как мужчина и ведет развратный образ жизни»[327]. «Проституткой и ведьмой» (una putana e incantatrixe), по сообщению анонимного информатора Антонио Морозини из Брюгге от 9 июля 1429 г., называли Жанну англичане во время снятия осады с Орлеана[328]. Эту информацию подтверждал в своем «Дневнике…» и Парижский горожанин[329]. «Проституткой, переодетой девственницей» (meretrix quoque dicta puella) считал девушку и анонимный автор так называемого «Английского ответа» – отклика противников французов на стихотворное пророчество Virgo puellares, созданное весной–летом 1429 г. и подтверждавшее Божественный характер миссии Девы[330].

Что касается упоминаний о сугубо еретических воззрениях Жанны, то в ранних свидетельствах о ее деяниях их имелось всего два. Первое содержалось в письме Панкрацио Джустиниани, отправленном из Брюгге в Венецию 20 ноября 1429 г. В нем сообщалось, что в ереси девушку якобы обвинил Парижский университет, обратившийся за официальным подтверждением своей позиции по данному вопросу в Рим[331]. По мнению Д. Фрайоли, утверждение итальянского купца основывалась на его знакомстве с De mirabili victoria, который он посчитал ответом на действия, предпринятые бывшими коллегами Жана Жерсона[332]. Действительно, Джустиниани не только упомянул о сочинении французского теолога в своем послании, но и приложил к нему копию трактата, высказав надежду, что его содержание заинтересует венецианского дожа[333]. Однако он нигде не указал, что этот текст являлся реакцией Жерсона на обращение членов университета в Рим. Как мне представляется, ошибочная информация об обвинении Жанны в ереси столичными теологами, переданная Джустиниани, скорее могла быть откликом на «Ответ парижского клирика», автор которого так настаивал на подобном развитии событий.

Второе, не менее любопытное свидетельство того, что современники воспринимали Жанну д’Арк не только как ведьму, но и как еретичку, содержалось в письме о помиловании от 15 сентября 1429 г., выданном от имени Генриха VI нескольким жителям Абвиля, незаконно, с их точки зрения, заключенным в местную тюрьму за оскорбления, высказанные ими в адрес Девы. В частности, они публично заявляли, что «верить этой женщине нельзя» (ne devoit adjouster foy), а те, кто ей все же доверяет, – «глупцы и сочувствующие ереси» (folz et sentoient la persinée)[334].

Отсутствие ясного понимания того, кем следует считать Жанну – ведьмой или еретичкой, которое прослеживается по откликам ее противников, лишний раз подтверждает гипотезу об определенной слабости доктрины discretio spirituum. Ее авторы, приложив максимум усилий для разработки принципов, согласно которым церковный суд мог вынести решение о Божественном характере откровений самопровозглашенного пророка или подтвердить святость того или иного претендента на канонизацию, значительно меньше внимания уделили второму возможному варианту развития событий, при котором человека признавали подверженным дьявольским иллюзиям.

Двойственность восприятия французской героини англичанами и их сторонниками породила уже в XX в. расхожее представление о том, что именно обвинение в колдовстве стало официальной причиной казни девушки[335]. Такая интерпретация событий противоречит, однако, приговору, вынесенному Жанне 29 мая 1431 г.: в его тексте о магических практиках, которыми якобы владела обвиняемая, не было сказано ни слова. Напротив, согласно этому документу, она признавалась еретичкой и – как вероотступница – передавалась в руки светского правосудия для обязательной в подобных случаях казни[336]. Кажущееся противоречие между реальными фактами и их современной интерпретацией тем не менее снимается при внимательном изучении всего комплекса материалов процесса 1431 г. Рассмотренные в рамках концепции discretio spirituum, они – лучше всех прочих откликов – демонстрируют недостаточную разработанность доктрины, избранной современниками для оценки феномена Жанны д’Арк, следствием чего явились сложности, возникшие при выборе одного из двух возможных в данном случае обвинений – в колдовстве или ереси, и неуверенность судей при вынесении окончательного решения.

Анализ этих материалов невозможно, однако, начать, не остановившись на вопросе восприятия собственно колдовства и ереси в Средние века; их различий, существовавших в понимании теологов и юристов; динамики развития ведовских процессов во Франции и в соседних с ней регионах в XIV–XV вв. и их специфики. Без подобного предварительного экскурса сложно понять причины слабой разработанности этого сюжета в доктрине discretio spirituum, на которой основывались судьи[337], официально признавшие Жанну д’Арк еретичкой и, казалось бы, не обратившие никакого внимания на ее репутацию ведьмы.