Новый кабинет генерального конструктора Особого государственного института вычислительной техники и автоматики (ОГИВТА) выглядел впечатляюще. Огромные окна выходили не на глухую стену соседнего корпуса, а на зеленый массив Тимирязевского парка. На моем столе теперь стоял массивный приборный пульт связи из черного карболита с литерными кнопками прямого вызова Спецкомитета, Министерства обороны и личного кабинета Лаврентия Берии.

Я сидел в глубоком кресле, глядя на ровную зелень парка за стеклом. Мой разум работал спокойно, как хронометр. Вокруг меня бурлила человеческая суета, люди радовались победе на Раменском полигоне, но для меня это был лишь очередной расчетный шаг. В моём мире не было места слепой вере в богов, идеалов или партийных лозунгов. В реальном мире выживает только тот, кто умеет извлекать максимальную выгоду из каждой секунды и каждого ресурса. Мне всегда была нужна здравая и рациональная оценка ситуации, а не поддержка чужих, пусть даже внешне привлекательных, но глупых идей. Эффективность — прежде всего. Только она является единственной твердой валютой в мире, где каждый готов перерезать горло ближнему ради аппаратного выживания.

У дверей моего кабинета теперь несли службу не пожилые вахтеры из ведомственной охраны КБ-1, а бойцы Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения МГБ им. Дзержинского. Парни в синих фуражках с малиновыми околышами стояли навытяжку, сжимая в руках новенькие карабины Симонова. Мой суперслух пассивно улавливал ритм их жизнедеятельности: ровный стук молодых сердец — шестьдесят пять ударов в минуту, и легкий шорох портупей при каждом вздохе. Для меня они были не более чем органическим материалом, муравьями, которых система выставила охранять свой главный интеллектуальный актив.

Я встал и подошел к сейфу. Новая структура ОГИВТА получила колоссальные полномочия. Завод №326 в Горьком теперь работал исключительно на наши наряды. Но главным узким местом оставалась точность изготовления планарных масок для транзисторов ОГ-3. Советские оптические заводы не могли выдать разрешение линз менее двух микрон — механика позиционирования давала люфты, стекло искажало световой поток при фотолитографии, а химический состав отечественного фоторезиста на основе желатина и бихромата аммония давал нестабильные результаты при травлении кислотой.

Я решил эту проблему цинично и эффективно. Вчера ночью, когда дежурные технологи ушли из чистой комнаты ОГИВТА, я лично настроил оптический редуктор. Используя свое микроскопическое зрение и точечное тепловое излучение, я вручную — атом за атомом — скорректировал кривизну кварцевой линзы шаблона. Я убрал микроскопические раковины в стекле, которые советские шлифовщики не смогли бы обнаружить даже за сто лет работы. В химическую смесь фоторезиста я незаметно добавил синтетический полимерный компаунд, структуру которого просчитал в уме за доли секунды. Теперь маски давали идеальный, беспрецедентный фокус в половину микрона. Горьковский завод получит шаблоны, по которым сможет штамповать транзисторы с нулевым процентом брака в активной зоне.

Дверь кабинета мягко приоткрылась. Без стука, что позволялось только одному человеку в этих коридорах.

Серго Берия вошел медленно, устало опустив плечи.

— Отец подписал постановление о выделении ОГИВТА целевых лимитов золотовалютного фонда, Иван, — негромко произнес Серго, опускаясь в тяжелое кожаное кресло напротив моего стола. — Мы закупаем платиновую проволоку высокой очистки в Швейцарии через наши каналы в Берлине. Лебедев подтвердил, что твои феррит-диодные матрицы требуют стабильного напыления контактов, и Устинов лично завизировал наряд.

— Дмитрий Фёдорович понимает язык цифр, Серго Лаврентьевич, — спокойно ответил я, пододвигая к нему чашку остывшего чая. — Двести тысяч операций в секунду — это аргумент, против которого бессильны любые экономические возражения Госплана.

— Да, — Серго коротко, невесело хмыкнул, протирая линзы очков замшевым лоскутом. — Но в Москве сейчас неспокойно. Хрущёв затаился. После того как Жуков и Булганин на полигоне в Раменском воочию увидели, как твоя машина щелкает баллистику на лету, армейский генералитет окончательно замкнул свои интересы на Спецкомитет. Никита Сергеевич понимает, что заговор в Кремле потерял свою военную опору. Военные не пойдут на переворот против отца, пока их ядерный щит и ПВО зависят от наших поставок. Но эта стабильность иллюзорна. Хрущёв — опасный и изворотливый человек. Он будет искать другие пути.

Я откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по столу. Исторический таймлайн, который я помнил до мельчайших деталей, трещал по швам. Двадцать шестое июня — день планируемого ареста Лаврентия Берии — стремительно приближалось, но расклад сил изменился коренным образом. Троичный код «РАДАН-1» стал той самой невидимой силой, которая, вероятно переписала будущее целой империи.

— Пусть ищет, — равнодушно отозвался я. — Его возможности ограничены ресурсами. У него нет технологий, способных конкурировать с ОГИВТА. А без скорости обработки данных любая его интрига — это просто сотрясение воздуха на заседаниях Президиума.

Разве что, он использует свой козырь… Но что он сможет против меня?

*

Государственная дача в Усово тонула в глухом, сыром сумраке подмосковной ночи. Тяжёлые сосновые ветви низко склонялись над глухим забором, заваленным прелой прошлогодней хвоёй, отсекая территорию от внешнего мира лучше любого военизированного оцепления. В доме было тихо. Охрана из девятнадцатого отдела МГБ, обычно сновавшая по дорожкам, сегодня словно растворилась в тумане.

Никита Сергеевич Хрущёв сидел в глубине своего кабинета, не зажигая настольной лампы. Единственным источником света было тусклое, сероватое зарево ночного неба, пробивавшееся сквозь неплотно зашторенное окно. На полированном столе из карельской берёзы сиротела наполовину пустая бутылка коньяка «Энисели» и гранёный лафитник.

Хрущёв тяжело дышал, его пухлые пальцы судорожно мяли край батистового платка. После одиннадцатого июня, когда на Раменском полигоне ракеты В-300 без единого промаха разнесли три Ту-4 под сплошными помехами, его политическая жизнь превратилась в пепел. Маршалы Генерального штаба, ещё неделю назад осторожно кивавшие ему на тайных встречах, теперь демонстративно не отвечали на звонки по «вертушке». Жуков, Булганин, Василевский — вся армейская верхушка намертво связала себя со Специальным комитетом Берии. Троичный «РАДАН-1» этого проклятого лаборанта Петрова стал железным поводком, который Лаврентий Павлович накинул на шею армии. Завтра, тринадцатого июня, на Пленуме ЦК должно было состояться официальное перераспределение министерских портфелей. По сути — бескровная коронация Берии, который забирал под свой контроль весь силовой и промышленный блок империи. А Хрущёву оставалась лишь почётная пенсия в лучшем случае. В худшем — расстрельный подвал в Сухановке.

— Ну что ты мечешься, Никита? — раздался из угла кабинета тихий, невероятно глубокий голос, от которого по спине Хрущёва пробежал ледяной озноб. — Суета — это признак недолговечности. Ты рассуждаешь как смертный, который боится потерять свои жалкие десять лет у корыта власти.

Хрущёв вздрогнул и торопливо потянулся к бутылке, но его рука задрожала, звякнув горлышком о край лафитника.

В углу кабинета, прямо на кожаном диване, сидел человек, чьё присутствие здесь не зафиксировал ни один пост охраны на въезде. Его звали Мирон Алексеевич Громов.

Он появился в Москве незадолго до конца войны, словно соткавшись из самого номенклатурного тумана. Официально — консультант по особым вопросам при аппарате ЦК, человек с абсолютно чистой, словно выскобленной бритвой анкетой, где до 1940 года зияла абсолютная, звенящая пустота. Лаврентий Берия трижды отправлял запросы в центральный архив МГБ, пытаясь выяснить, откуда взялась эта монументальная фигура, но даже его всевидящее ведомство ломало зубы о глухую стену молчания. Громов был тенью, стоявшей за спиной Хрущёва. Козырем, который Никита Сергеевич держал в рукаве, панически боясь всемогущего куратора Спецкомитета.

Мирон Алексеевич был одет в безупречно скроенный двубортный костюм из дорогой английской шерсти, темно-серый, почти черный. Его плотное, коренастое телосложение дышало какой-то первобытной, пугающей силой. Короткая, аккуратно подстриженная темная борода скрывала тяжелую челюсть. Его глаза — бездонные, холодные и абсолютно пустые — смотрели на Хрущёва так, словно тот был мелким, быстротечным насекомым.

Вандал Сэвидж — имя, которое этот человек не произносил уже очень давно — сменил сотни масок за пятьдесят тысяч лет своего земного пути. Он строил Вавилон, пил вино с цезарями, направлял руку Наполеона и лично выстраивал архитектуру обеих мировых войн. Он кропотливо, век за веком, лепил человеческую цивилизацию, как скульптор лепит глину, направляя её через кровь, голод и железо к одной ему известной цели.

— Вы не понимаете... — просипел Хрущёв, вытирая пот со лба. — Берия забирает всё. Жуков у него в кармане. Завтра на Пленуме они объявят о создании Высшего Совета Обороны. Меня просто спишут! Вы обещали, что армия поддержат нас, Мирон Алексеевич!

— Армия поддерживает тех, кто даёт им силу, Никита, — Громов медленно поднялся с дивана. Его шаги по паркету были абсолютно бесшумными, лишенными веса, но Хрущёву казалось, что под этими подошвами прогибаются плиты перекрытий. — Этот мальчик, Петров, слишком ускорил исторический процесс. Троичный вычислитель, планарные транзисторы... Человечество должно было прийти к этому через сорок лет. Постепенно. Через кризисы, локальные войны и методичное выгорание поколений. Он нарушил мой баланс. Если Берия получит абсолютную власть в Москве, а его радары закроют небо над Евразией, эволюция человечества пойдет по ложному, технократическому пути. А я этого не допущу.

Громов подошел к окну, заложив руки за спину. Его широкий силуэт казался высеченным из базальта.

— Но что мы можем сделать? — Хрущёв поднял на него полные отчаяния глаза. — У нас нет сил против его ПВО! Наш заговор раскрыт!

— Твой заговор — это детская возня в песочнице, Никита, — Громов даже не повернул головы. — Но у моих партнеров за океаном есть противовес. Он решит все наши проблемы.

Хрущёв недоуменно нахмурился, силясь понять скрытый смысл слов своего советника. Он знал лишь одно: американцы — враги, Берия — конкурент.

— Противовес? — Хрущёв сглотнул, его лицо стало землистым. — Но это же война! Настоящая война с Америкой!

— Это будет не война, Никита. Это будет божественное вмешательство, — Громов обернулся, и на его жестком лице проступила ледяная, зловещая улыбка кукловода. — Завтра, во время триумфального доклада Берии в Свердловском зале Кремля, небо над Москвой расколется. «Небесный Страж» прилетит, чтобы уничтожить то, что американцы называют «Красным Демоном». И они посылают свою послушную куклу, чтобы выжечь заразу в самом зародыше.

Громов не знал, кто именно этот Кал-Эл. Он не подозревал, что скромный лаборант Петров из КБ-1 и есть тот самый выживший со звезд. Для бессмертного лидера «Кал-Эл» был лишь абстрактной угрозой, аномалией, которую американская паранойя сочла сердцем советской военной машины. Но Громову было плевать на детали. Главное — направить Кару точно в цель.

— Твое ПВО не успеет даже навести свои хваленые троичные радары — скорость её полета превышает десять махов. Она нанесет удар точно по Кремлю. Берия, его маршалы и его Литерный институт превратятся в оплавленный базальт. А ты... ты выйдешь из руин как единственный уцелевший лидер, который протянет руку мира американскому президенту. И мы вернем эту планету в правильное, предсказуемое русло.

Хрущёв молчал, его рот был полуоткрыт. Перед ним разворачивалась бездна, в которой человеческие жизни, министерские посты и целые города были лишь разменными монетами в игре существа, для которого сама история была лишь шахматной доской.

*

Штат Невада. Испытательный полигон Грум-Лейк. Объект «Гнездо». Двенадцатое июня, 19:00.

В подземном бункере сектора «Минус пять» всё пропиталось озоном, спиртом и сухой пылью кондиционеров. Массивные стальные двери шлюза с тихим пневматическим шипением поползли в стороны, пропуская доктора Маргарет Торн внутрь стерильного бокса.

Она выглядела уставшей. Под глазами залегли темные круги, а белый лабораторный халат казался слишком просторным для её осунувшейся фигуры. Маргарет подошла к контрольному пульту, за которым доктор Смит и двое инженеров из Агентства передовых разработок лихорадочно сверяли графики телеметрии.

— Процедура «Синтеза» завершена? — тихо спросила она, поправляя очки.

— Да, доктор Торн, — Смит поднял голову, его лицо блестело от пота. — Мы подали на обмотки камеры максимальный спектр красного излучения. Кинетическая емкость её клеток заполнена на сто сорок процентов. Она стабильна, но... её слух фиксирует наши разговоры на три яруса вверх. Нам пришлось включить высокочастотные шумоподавители на полную мощность.

Маргарет повернулась к бронированному свинцовому стеклу смотрового окна. За ним, в залитом тусклым багровым светом зале, сидела Кара. На ней был облегающий серый костюм из экспериментального нейлона. Девушка сидела на краю стального ложа, обхватив колени руками, и её золотистые волосы рассыпались по плечам. Из напуганного трехлетнего ребенка, которого они нашли в пустыне несколько лет назад, она превратилась в пугающее, божественное совершенство. Но её взгляд, устремленный на стекло, по-прежнему оставался по-детски чистым и полным щемящего ожидания.

Она знала, что Маргарет там. Её губы шевельнулись, и в наушнике Торн раздался тихий, вибрирующий девичий голос:

— Мама... Мы сегодня полетим домой? Ты обещала, что когда тренировки закончатся, мы выйдем из бункера.

У Маргарет невольно сжалось сердце. Ложь, которую они лепили вокруг этой девочки многие годы, теперь стояла между ними монолитной стеной. Они внушили ей, что мир снаружи практически уничтожен красными монстрами, что Америка — единственный оплот человечества, а за Железным занавесом, в ледяной Москве, живет Красный Демон — Кал-Эл, который построил армию рабов и жаждет разрушить их дом. Самая масштабная и жестокая психологическая обработка в истории спецслужб принесла свои плоды: Кара верила каждому слову своей «матери». Она была идеальным оружием, запрограммированным на защиту и уничтожение.

— Скоро, милая, — Маргарет нажала кнопку селектора, её голос предательски дрожал. — Очень скоро. Наш дом в опасности. Враг... Красный Демон в Москве активировал свой электронный мозг. Его ракеты уже стоят на пусковых столах. Если мы не нанесем удар первыми, он уничтожит всё, что мы любим. Он сожжет небо, Кара.

Девушка резко поднялась во весь рост. Воздух вокруг её тела мгновенно задрожал от плотности кинетического биополя, создавая видимые глазом оптические искажения. В её ярко-голубых глазах вспыхнула холодная, фанатичная решимость солдата.

— Я не дам ему сделать это, мама, — тихо, но с пугающей силой произнесла она. — Я уничтожу его. Я разобью его железные машины. Позволь мне лететь!

В этот момент за спиной Маргарет раздались тяжелые шаги. Полковник Рик Флаг-старший вошел в бокс, держа в руках запечатанный кожаный планшет с гербом Объединенного комитета начальников штабов. Его суровое, обветренное лицо было непроницаемым.

— Приказ подписан, доктор Торн, — сухо произнес Флаг. — Протокол «Арес» активирован. Координаты цели — Москва, Кремль. Время выхода на траекторию — ноль четыреста тридцать минут по Гринвичу. Мы запускаем «Небесный Страж».

Маргарет медленно повернулась к полковнику:

— Она ведь еще не готова к полной боевой нагрузке в условиях плотных слоев атмосферы, полковник! Скорость в десять махов создаст чудовищное трение! Её костюм...

— Костюм выдержит, — отрезал Флаг, заложив руки за спину. — А её тело прочнее любого металла на этой планете. У нас нет времени, Торн. Разведка докладывает, что русские завязывают управление всеми своими ракетами на этот троичный комплекс Петрова. Это может быть он. Если мы не уничтожим гнездо завтра, во время их Пленума, мы потеряем стратегическое доминирование навсегда. Выведите её на стартовую площадку «Сада». И дайте ей последние инструкции. Она должна бить на поражение.

Маргарет посмотрела на Кару за стеклом. Девочка улыбалась ей — чистой, доверчивой улыбкой, готовая отдать жизнь за ложь, которую ей читали вместо сказок перед сном.

Пальцы Торн бессильно скользнули по холодному металлу пульта. Она знала: если Кара встретит Кал-Эла и узнает правду — их мир может столкнуться с катастрофой. Но обратного пути у проекта «Небесный Страж» уже не было.