Следующие пять дней превратились для меня в изощренную, непрекращающуюся пытку. Я существовал сразу в двух параллельных реальностях, и грань между ними с каждым часом становилась всё тоньше.

Днём я был инженером Петровым. Я сидел в гудящих лабораториях КБ-1, вдыхал едкий дым канифоли, сверял столбцы цифр в серых картонных папках, ругался со смежниками из-за сорванных допусков и пил остывший чай в столовой.

Но ночью… ночью, да и каждую свободную минуту днём, я «наблюдал» за Кунцево.

После первого марта на Ближней даче изменилось всё.

Мой слух, пробиваясь сквозь километры московского бетона и мартовских метелей, фиксировал каждую деталь крушения эпохи.

Я слышал, как дрожат руки охранников, когда они наконец решились взломать двери и нашли Сталина на ковре. Я слышал панический, срывающийся шепот прибывших врачей — светил советской медицины, которые до одури боялись поставить неправильный диагноз человеку, стоящему за отправкой их коллег в тюрьму.

— Давление двести двадцать на сто двадцать... Полный паралич правой стороны, — дрожал чей-то сдавленный, старческий голос.

— Пиявки! Ставьте пиявки за уши, немедленно! — истерично зашипел другой. — И готовьте камфору! Кто будет подписывать предварительное заключение?

— Только консилиумом... Все вместе подпишем, иначе нас расстреляют...

Я слушал, как шуршат крахмальные простыни, на которых лежал парализованный Сталин. Как хрипит его изношенное, захлебывающееся кровью сердце. И, что самое мерзкое, я слышал, как в соседних комнатах дачи глухо переговариваются члены Политбюро. Берия, Маленков, Хрущев. В их голосах больше не было того страха, который я уловил во время недавнего застолья. Теперь там звучал холодный, хищный расчет. Они делили власть в доме, где ещё дышал её прежний владелец.

— Аппарат МВД и МГБ надо сливать в одно министерство. И немедленно. Я возьму этот груз на себя, ради стабильности в стране, — жестко диктовал Берия, уже не скрывая властных ноток.

— Согласен, Лаврентий, — тут же откликнулся Маленков, торопливо вцепившись в свою долю. — Но Совмин нельзя оставлять без головы. Руководство правительством я готов принять на себя.

— А как же Центральный Комитет? — суетливо, но с явным прицелом на будущее вклинился Хрущев. — Партийный аппарат надо держать крепко, товарищи. Пленум собирать надо...

*

Пятого марта счет пошел на часы.

Я понял это по тому, как изменилось знаменитое дыхание Чейна-Стокса у лежащего на даче старика — оно стало прерывистым, поверхностным, с жуткими, долгими паузами.

Ещё никогда для меня время не тянулось так долго. Сомнения одолевали. Но при этом я так и не услышал ничего сверхъестественного за стенами Его дачи.

Но Оно настигло меня совсем иначе…

Поведение Серго Берии изменилось вскоре после звонка отца.

Верно, я наблюдал и за ним.

Серго говорил по ВЧ-связи — закрытой правительственной линии. И говорил он сухо, отрывисто, напрочь растеряв свою привычную манеру растягивать слова и оставлять в голосе легкую, снисходительную усмешку. Его пульс был ровным, но чуть более частым, чем обычно.

На том конце был его отец. Лаврентий Павлович Берия находился в самом эпицентре надвигающегося политического урагана, но голос его оставался пугающе деловым, с легким, тягучим грузинским акцентом.

— Он уходит, Серго, — произнес Берия так буднично, словно зачитывал сводку погоды. — Врачи окончательно опустили руки. Это вопрос часов. Максимум — пары суток.

— Да… Я понял, — коротко произнес Серго в трубку.

— Надеюсь, ты помнишь, что должен делать? — жестко спросил отец. Я услышал, как на том конце провода щелкнула зажигалка. — Маленков суетится, подминает под себя аппарат. Хрущев бегает из угла в угол, строит из себя скорбящего идиота, но уже плетет сеть. Как только Он испустит дух, начнется пересменка. И мы должны войти в нее без уязвимостей. Готовь свои дела на объекте.

— Всё идет строго по графику.

— К черту график! — впервые повысил голос Берия-старший. Я отчетливо услышал глухой удар его ладони по дубовому столу. — Сверни всё, что может привлечь лишнее внимание проверочных комиссий. Ни одной открытой папки на столах. Ни одного сомнительного проекта, за который нас могут укусить конкуренты. Зачисти архивы, Серго. И будь готов выехать ко мне по первому звонку.

— Нет, с объекта я уеду только после завершения протокола проверки, — жестко ответил Серго.

Повисла напряженная пауза. Динамик трубки глухо завибрировал от недовольного баритона.

— Ты смеешь со мной спорить? Сейчас? О какой проверке речь?

— Мне нужно проверить весь контр, — стоял на своем главный конструктор КБ-1. — Я не хочу оставлять хвосты в таком состоянии, когда начнется… пересменка.

Берия-старший на секунду замолчал, но после недовольно сказал.

— Делай что должен, но быстро. Если не закончишь через сутки — закрой проблему. Конец связи.

В трубке щелкнуло. Серго положил трубку на рычаги. Я услышал, как он глубоко выдохнул и чиркнул спичкой, прикуривая сигарету.

Этого разговора мне было достаточно, чтобы сделать выводы. Клан Берии готовился к схватке за престол и прямо сейчас подчищал хвосты. А когда такие люди начинают спешить, они безжалостно избавляются от всего непонятного и неконтролируемого.

И вскоре я узнал, что в их «списке» я был далеко не самым последним.

К вечеру за мной пришли.

Причём прибывший меня неприятно удивил. Это был не обычный посыльный из секретариата и не дежурный техник. Сухой, подтянутый капитан из первого отдела, — остановился у моего кульмана так бесшумно, будто соткался из воздуха. Я видел его раньше всего пару раз, и всегда издали.

— Товарищ Петров, — его голос был лишен любых интонаций, словно зачитывал приговор. — После шестнадцати ноль-ноль надлежит явиться в четвёртый корпус. Комната без номера, правое крыло. Разовый спецпропуск будет оставлен для вас на внутреннем посту.

Я медленно отложил логарифмическую линейку и поднял на него глаза. Хотя в голове уже просчитывал варианты.

— На каких основаниях? У меня горят сроки по калибровке волноводов.

Капитан посмотрел на меня без раздражения, но и без тени человеческого участия. Как смотрят на инвентарную единицу.

— Вызов по личной линии товарища Берии. Оспариванию не подлежит.

После этого любые вопросы теряли смысл. Я коротко кивнул, стянул с вешалки рабочий халат и направился к выходу.

Четвёртый корпус я раньше обходил стороной. Формально в нем не было ничего особенного: старое, потемневшее от времени кирпичное здание в самой глубине территории КБ, зажатое между котельной и глухим забором. Оно было меньше главного корпуса, окна на первом этаже затянуты металлической сеткой, а внутри царила та особая, мертвая тишина пустых коридоров, которая на советских объектах означает только одно — здесь занимаются вещами, которые не обсуждают даже на кухнях с плотно закрытыми шторами.

На посту меня действительно ждал разовый пропуск — плотный кусок серого картона с диагональной красной полосой. Вахтер проверил мои документы так тщательно, будто видел меня впервые, молча кивнул на тяжелую железную дверь и нажал кнопку под столом. Раздался гудящий щелчок электрозамка.

Я шагнул внутрь.

Здесь было тихо даже по местным меркам.

«Хм… Что он задумал?»

Я многое подслушал. Что-то видел. Кое-что знал. О кое-чем догадывался. Однако, когда я перешагнул порог этого здания, меня начали одолевать большие сомнения. И это учитывая моё состояние, после четырёх последних дней.

У нужной двери в самом конце правого крыла — массивной, обитой черным дерматином капитан первого отдела остановился, а затем отпер дверь, достав из кармана сложный, крестообразный ключ.

Мы вошли в помещение, будто намеренно созданное для того, что не хотели держать на ярком свету, но и уничтожать тоже пока не решались. Стены были обшиты звукоизоляционными панелями. Посередине стояли два длинных металлических стола. У стены — массивный сейф под свинцовой пломбой. На втором столе громоздилась странная мешанина: новейший осциллограф, какие-то датчики с пучками медных проводов, катушки бумажных лент самописцев и потертый аптечный чемоданчик с красным крестом.

У зашторенного окна нервно переминались двое технарей из моего отдела. Я знал их в лицо — крепкие, толковые мужики, прошедшие фронт. Но сейчас оба были напряжены так, что я слышал скрежет их стиснутых зубов. Рядом с ними застыли врач в безупречно белом халате, а затем, закрыв за мной дверь, к ним подошёл капитан первого отдела, что привел меня сюда.

Но мое внимание мгновенно приковал пятый человек.

Пожилой. Невысокий. Пугающе сухой, словно мумия. Он был одет в тёмный гражданский костюм откровенно старого, довоенного кроя. На носу сидели круглые очки в мягкой оправе. Выражение его лица было совершенно спокойным, отрешенным.

Он совершенно не походил на инженера. На врача — тем более.

И именно от него тянуло тем странным, едва уловимым фоном, который я почувствовал ещё в коридоре. Не как от человека. Точнее, он, конечно, состоял из плоти и крови, его сердце билось с ненормальной, почти механической медлительностью — около сорока ударов в минуту. Но он явно не принадлежал к обычной иерархии этого мира.

Он мог спутать мои планы, я это чувствовал.

Он стоял у стола, на котором лежал небольшой деревянный футляр, и негромко разговаривал с Серго. Разговаривал так, будто они были знакомы давно, но статус старика позволял ему не заискивать перед сыном Берии.

Когда мы вошли, беседа оборвалась.

Серго кивнул на меня, словно на выставленный на торги лот.

— А вот и он. Взгляните.

Старик медленно повернул голову.

Он посмотрел на меня без суеты, без любопытства, без оценивающей жадности и даже без подозрений. Его взгляд сквозь толстые линзы был сухим, сканирующим и невыносимо тяжелым.

— Вижу, — сказал он сразу, даже не моргнув и глазом.

«Что?» — я тут же напрягся. Признаюсь, была почему. Я попросту не понимал, что происходит. Старик был странным, его футляр тоже, потому что я не мог пронзить его своим зрением!

Голос старика оказался под стать внешности — мягким, тихим, но ввинчивающимся прямо в мозг.

Серго повернулся к нам троим — мне и двум побледневшим техникам.

— Проверка касается не только вас, Петров. Она касается объекта в целом и закрытого контура в частности. Но вы в неё включены в приоритетном порядке. Вопросы имеются?

— Никак нет, — хором, севшими голосами ответили техники. Я просто кивнул, пытаюсь что-нибудь вспомнить или хотя бы понять.

— Хорошо. Начинаем.

Пожилой архивариус медленно, ритуальным жестом открыл футляр.

Вот оно!

«Хм?»

На тёмной бархатной подложке лежала вещь, которую я сперва принял за кусок старого, обломанного навершия какого-то копья. Не совсем металл. Не совсем камень. Тёмная, матовая поверхность с глубоким, больным зелёным отливом по краям. Вся она была испещрена тонкими, почти стёртыми от времени насечками, не складывающимися ни в один известный человечеству узор. Никакой эстетической красоты. Скорее предмет быта, случайно выпавший из очень старого и очень чужого мира прямо на советский стол.

Но стоило мне на него посмотреть, как мой криптонский организм подал сигнал тревоги.

«Магия!»

Я понял это не глазами. И даже не своим феноменальным слухом. Я ощутил это на клеточном уровне.

У этого булыжника был свой собственный радиационный или энергетический фон. Очень тихий. Почти неуловимый для приборов — луч осциллографа едва вздрагивал. Но для меня он фонил чужеродностью. Будто кто-то включил радиостанцию на частоте, которой не должно существовать в природе.

«Всё намного хуже, чем я думал…» — я позволил себе невеселую мысленную усмешку.

В последние дни я и вправду был сам не свой, но не мог же я допустить такой просчёт?

«Магия, серьёзно?»

Старик тем временем взял предмет двумя тонкими пальцами — без видимого страха, но с подчеркнутым уважением, как берут в руки заряженную гранату со снятой чекой.

— Формально, — сказал он, обращаясь к нам, словно лектор к нерадивым студентам, — это предметный образец по линии закрытых архивных несводимых. Найден задолго до войны. Практически — источник кратковременного воздействия. Влияет не на всех и не одинаково. Наша задача сегодня проста: мы смотрим ваши реакции, врач фиксирует отклонения. И главное — мы не сочиняем лишнего. Говорите только то, что чувствуете. Всё ясно, молодые люди?

Один из технарей, тот, что постарше, нервно сглотнул и кашлянул.

— А это… безопасно, товарищ?

Пожилой даже не повернул к нему головы.

— Для кого как.

Очень, «ободряюще».

Посмел ли кто-то возразить? Конечно же нет.

Проверка началась с простых, базовых вещей, чтобы снять начальные показатели. Врач измерил всем нам пульс, давление, проверил реакцию зрачков на свет карманного фонарика. Затем старик задал ряд коротких, парадоксальных вопросов на концентрацию внимания, фиксируя ответы.

Потом первого технаря вызвали к столу и приказали встать в полуметре от артефакта.

Снаружи, для обычного глаза, почти ничего не происходило. Просто мужик, которому судя по сердцу было больше ста лет, а по костям не больше двадцати, стоял перед куском странного камня.

Но я видел картину в расширенном спектре.

Через минуту у инженера катастрофически участилось дыхание. Ещё через полминуты его кожу на висках покрыла крупная, холодная испарина. Пульс, который я слышал, как грохот барабана, рванул вверх короткими, аритмичными скачками. По широким плечам фронтовика прошла та мелкая, противная мышечная дрожь, которую человек сам у себя ещё не замечает, но его эндокринная система уже признаёт ситуацию смертельной угрозой и вбрасывает в кровь лошадиные дозы адреналина.

«Может, сжечь его?»

Полагаю, можно устроить. Хотя, это почти тоже самое, что признаться во всём.

— Хватит, — спокойно, без эмоций констатировал старик.

Техник отшатнулся от стола, тяжело дыша и судорожно вытирая мокрые ладони о штанины форменных брюк.

— Что почувствовали? — сухо спросил врач, занося ручку над бланком.

— Давит… — глухо, с трудом ворочая языком, ответил тот. — Сильно давит. Будто под воду уходишь… на большую глубину. Тебя сплющивает, темно, но дышать, как ни странно, можешь. Жутко.

— Достаточно. Следующий.

Второй технарь продержался немного дольше. Его не давило. Зато через пару минут его пальцы пошли таким сильным тремором, что зазвенели пуговицы на халате, а зрачки сузились в крошечные точки так резко, что врач сразу сделал жирную пометку в карте. Парень едва не потерял сознание, прежде чем ему разрешили отойти.

Потом назвали мою фамилию.

«Попробуем… Я вроде понял принцип».

Я сделал глубокий вдох, замедляя свой пульс до идеальных человеческих шестидесяти ударов в минуту, и подошёл к столу.

Предмет лежал там же. На бархате. Тёмный. Древний. Неброский.

С расстояния в полметра он ощущался странно, но не враждебно. Камень ощущался как вещь, вырванная из-под действия других физических законов. И судя по тому, что я видел, он пропускает через людей некую волну.

— Ближе, — приказал пожилой архивариус.

Я сделал шаг. Встал вплотную.

Ничего.

То есть, почти ничего. Мир перед моими глазами не поплыл, как у техников. Кровяное давление не прыгнуло, сердце не сорвалось в галоп. Только на самом краю восприятия, где-то в коре головного мозга, мелькнуло короткое, зудящее, неприятное ощущение. Словно некий невидимый механизм попытался приложить ко мне свой встроенный шаблон, попытался прочитать мою биологию, но наткнулся на глухую стену.

«Чёрт».

Я ошибся. Никакая это не волна. Моё биополе здесь не играло роли.

И для моей легенды это было подобно приговору.

— Ещё ближе, — мягко сказал старик, уже не глядя на суетящегося врача. Он смотрел только на меня.

Я подошёл так близко, что краем халата коснулся металлического стола. Предмет лежал прямо подо мной.

Серго молчал, застыв у стены. Капитан первого отдела превратился в изваяние. Врач смотрел на свои записи с откровенным недоумением — мои показатели оставались абсолютно, пугающе стабильными.

— Возьмите его в руку, — приказал старик.

Я медленно протянул ладонь.

— Вот так?

— Верно, — у старика тут же поднялся пульс. Он был явно поражен увиденным.

Я удержал улыбку.

На ощупь зеленоватый предмет оказался обжигающе холоднее, чем должен был быть при комнатной температуре. Структуру материала я так и не смог проанализировать — это не была кость, не был камень и уж точно не был металл. Что-то синтетическое, но выращенное естественным путем. Слишком тяжелое и плотное для органики. Слишком «живое» и теплоемкое для минерала. Поверхность была шероховатой, с тонкими бороздами, словно вещь веками носили в руке, но анатомия этой руки явно не была человеческой.

И снова — ничего.

Лишь та же короткая, царапающая нервы несостыковка. Как если бы древняя машина отчаянно пыталась определить, что за существо её держит, перебирала базы данных и выдавала критическую ошибку.

Пожилой архивариус впервые за всё время изменился в лице.

Совсем немного. Лишь едва заметно дрогнули уголки его тонких губ, а глаза за линзами очков вспыхнули ледяным огнем осознания. Пульс же его говорил лучше всяких слов.

Он понял, что система дала сбой.

— Достаточно, — быстро сказал он.

Я бережно положил непонятную вещь обратно на бархат и отступил на шаг.

Врач сглотнул и сверился с листом, словно не веря своим глазам.

— Реакции… нет. Пульс в пределах нормы, шестьдесят ударов. Давление без скачка. Зрачковая реакция идеальная, светобоязни не наблюдается. Тремора нет. Э-это ведь ненормально?

Пульс Серго заметно вырос. Но он молчал.

— Повторите цикл, — спокойно скомандовал старик. Однако, я был уверен, что все нужные люди уже сделали выводы.

Однако, мы повторили.

Потом ещё раз, но уже в другом порядке: сначала старик задавал мне странные вопросы, потом заставлял касаться предмета. Потом — наоборот. Затем он начал произносить короткий ряд слов, на которые, судя по реакциям первых двух техников, артефакт многократно усиливал эмоциональный отклик.

— Высота. Огонь. Чужое имя. Кровь. Дом, — размеренно, словно шаманские заклинания, произнёс архивариус, не повышая голоса. — Что чувствуете сейчас?

— Холодно… мне очень холодно, — вдруг лязгая зубами, глухо сказал второй техник, сидевший на стуле у стены в пяти метрах от нас. Его трясло.

— Я спрашиваю не вас, — отрезал пожилой.

Он смотрел только на меня, ожидая, когда моя психика даст трещину.

Я равнодушно пожал плечами, сохраняя лицо обычного, слегка уставшего инженера.

— Ничего такого, что стоило бы вашего времени, товарищи. Обычный камень. Холодный.

Серго на это ничего не сказал. Но теперь уголок его губ был чуть приподнят, словно он наблюдал шоу.

Старик задал ещё несколько вопросов на отвлеченные темы. Про незнакомые места. Про повторяющиеся сны. Про боязнь высоты. Про то, что человек делает первым в кризисной ситуации — смотрит или действует.

Я отвечал максимально спокойно, коротко и по-уставному. Не деревянно, чтобы не казаться роботом, но и без лишнего рвения. В общем, как и всегда.

Наконец, старик удовлетворенно вздохнул и аккуратно, почти нежно закрыл деревянный футляр, щелкнув замочком.

— Полагаю, на сегодня эмпирической базы достаточно.

Серго Берия вышел из тени и кивнул капитану МГБ.

— Остальные свободны. Подпишите протоколы о неразглашении на выходе. Петров, а вы задержитесь.

Технари, пошатываясь словно пьяные, выскочили в коридор первыми. За ними торопливо вышел врач, прижимая к груди папку. Дверь с глухим стуком закрылась, отрезая нас от остального мира.

Я остался стоять у стола наедине с Серго и этим загадочным стариком.

Между нами воцарилась странная атмосфера.

Серго сел не сразу. Сначала он подошел ко второму столу, молча открыл тонкую картонную папку без единой маркировки или грифа секретности, перелистнул пару листов, вчитываясь в машинописный текст, а затем тяжело поднял на меня свои умные, цепкие глаза.

— Ваши недавние медицинские анализы пришли из закрытой лаборатории, Петров, — произнес он. Голос его был идеально ровным. — И знаете, Иван… в них нет абсолютно ничего необычного. Ни единой зацепки. Ни отклонений в составе, ни мутаций, которые можно было бы уверенно привязать к уже известным нам аномальным контурам.

Он говорил о моей крови, ушедшей по второй линии.

— Это, — продолжил главный конструктор, захлопывая папку, — не самая хорошая новость для вас. Это просто констатация отсутствия удобного и логичного объяснения. А я, как инженер и руководитель, физически не выношу работать с системами, устройство которых не могу объяснить.

Пожилой человек тем временем мягко, собственническим жестом прикрыл деревянный футляр сухой ладонью.

Серго бросил на старика короткий, мрачный взгляд.

— И в совокупности сегодняшнего эксперимента данные эти, Петров Иван Петрович, — сказал Серго уже медленнее, выделяя каждое слово, — складываются далеко не в вашу пользу. Ведь вы не вписываетесь в статистику.

Я промолчал, сохраняя выдержку.

— Не торопитесь с выводами, Серго, — вдруг тихо заметил пожилой архивариус. — Я бы настоятельно не советовал вам сужать эту уникальную задачу до первой понравившейся, банальной версии.

Серго чуть повернул голову, стиснув челюсти.

— Тогда сформулируйте вашу версию сами. Для этого я вас сюда и вытащил.

Пожилой неспешно снял очки, достал из кармашка жилетки бархотку, тщательно протёр толстые линзы и снова водрузил их на нос.

Я всё это время сохранял спокойное молчание.

— Что ж. По белому списку — перед нами стопроцентный человек, — начал старик, загибая пальцы. — Но по линиям отклика на артефакт — абсолютно не укладывается ни в один профиль. По прямому контакту с предметом — энергетическая реакция есть, но она парадоксальна. Это не та реакция подавления, которая должна быть у обычного носителя. И не та реакция резонанса, что встречается у уже известных нам засекреченных случаев. Я бы назвал это…

Старик сделал театральную паузу, с интересом разглядывая меня.

— …принципиально неизвестным случаем. Casus ignotus.

В комнате стало катастрофически, звеняще тихо. Даже для моего слуха. Я невольно отвёл взгляд от артефакта, сфокусировав слух на том, как где-то далеко, на другом конце Москвы, в Кунцево, прерывисто бьется сердце умирающего вождя, отсчитывая последние удары своей эпохи.

Мои эмоции были на грани.

Я не шевельнулся. И именно поэтому внутри меня всё напряглось, натянулось как стальная струна. Внешнее спокойствие пришлось держать уже не холодным рассудком, а буквально контролируя спазмы каждой мышцы.

Серго аккуратно положил безымянную папку обратно на стол.

Он посмотрел на меня уже совсем иначе. Больше не как на любопытный элемент внутри научного проекта. Не как на гениального, но дерзкого мальчишку-изобретателя. Он смотрел на меня как на нечто абсолютно чужеродное. Как на феномен, который он, обладая безграничной властью, пока просто не решил, куда именно определить: в сверхценные государственные активы, в смертельные угрозы, подлежащие ликвидации, или в отдельную, безымянную папку в подвалах Лубянки.

— То есть, — не отрывая от меня взгляда, спросил Серго у старика, — вы допускаете, что перед нами не совсем обычный человек?

Старик ответил не сразу. Он взвешивал слова глядя на меня.

— Я допускаю, что перед вами случай, который вы не сумеете описать привычным номенклатурным языком. А если попробуете втиснуть его в рамки ваших инструкций — совершите фатальную ошибку.

Прекрасно. Просто великолепно.

Самое интересное было в том, что Серго этот ответ совершенно не испугал.

Хуже. Ему стало ещё интереснее. У него появился азарт охотника, напавшего на след неведомого зверя.

Я видел это по расширившимся зрачкам. По участившемуся, жесткому дыханию. По тому, как он вдруг сбросил маску вежливого, мягкого интеллектуала, обнажив хватку своего безжалостного отца.

И вот тогда он задал свой главный вопрос.

Не странному старику-архивариусу.

Он задал его лично мне.

— Тогда скажите мне сами, Петров… что именно вы такое?