Хироши очень повезло, что сегодня суббота. Потому что если бы не суббота, то в школе я бы надавал ему тумаков за все хорошее. Вот в жизни не поверю, что такой упоротый аналитик как он — не заметил, что с тихоней что-то не так. Скорее всего это был пас из разряда «с самого начала сделаем что-нибудь невозможное — не получится, так не получится, а получится — какая реклама будет!». Плюс сама Шизука из небедной семьи… да и Акихиро тоже. Думаю, что мой предприимчивый друг просчитал если все получится, то он «одним камнем четырех зайцев», ну а не получится и друга Кенту зарежут в классе — жаль, конечно, но сам виноват. А получится — так услуга и Шизуке и Акихиро и сам он на коне и дело расцветает пышным цветом. Интересно, а то, что сейчас суббота — он тоже продумал? Дескать Кента остынет за выходные и сильно бить не будет? Впрочем, подозреваю, что такой как Хироши парочку тумаков спокойно перенесет — он риски хорошо просчитывает. Будет, конечно, плакать и рыдать, на колени вставать и всеми богами клясться, но веры этому ни на иену. Ломаную старую иену.

Я стою перед зеркалом в ванной и внимательно разглядываю свою поцарапанную физиономию. Оттягиваю губу и с сожалением смотрю на зияющую дыру на месте зуба. Думаю, что с ней делать. Стоматологи тут дорогие, хотя страховка покрывает восемьдесят процентов стоимости медицинских услуг, но даже двадцать процентов — приличные деньги. По крайней мере для подростка, весь доход которого на сегодняшний день заключается в пяти тысячах иен, зарабатывая которые я реально рисковал жизнью. Со стороны покажется — хи-хи и ха-ха, подумаешь слабая девчонка-одноклассница с тупым кухонным ножом. Однако если чему и научила меня жизнь и Сергей Юрьевич, мастер «Хара Моритон» — так это тому, что человека с ножом никогда нельзя недооценивать. Проблема ножа в том, что это — нож. У человека в голове нет прошивки от ножа защищаться. Изначально человек — слабое существо без клыков, рогов и копыт. Не вооружён человек по природе своей. Поэтому у нас нет предохранителей в внутривидовой борьбе. Вот волки например — пусть и конкурируют за место в стае, за вкусный кусок, за самку — никогда не рвут друг друга своими смертоносными клыками. Потому что если внутривидовая борьба будет оставлять после себя трупы — то скоро и виду конец. Ритуальные поединки самцов в природе — как правило только ритуальные. И чем лучше вооружены представители вида — тем более мягкие правила ритуальных поединков — иногда достаточно только демонстрации угрожающего вида. Человек же — слаб и у него нет всех этих шипов, клыков, когтей, ядовитого жала или рогов. Потому ритуальный поединок у людей не предусматривает сдерживающие факторы на уровне инстинкта. Но отсюда следует еще один вывод — человек не приспособлен защищаться от ножа. Глаз человека отмечает в качестве угрозы только быстро движущиеся объекты, обладающие достаточно кинетической энергией — быстро летящий кулак или ногу. А вот лезвие ножа может двигаться медленно, так, чтобы глаз не воспринял его как опасный объект, но в то же время — представлять собой смертельную угрозу. В «Дюне» Герберта был описан баллистический щит, который останавливает быстро движущиеся объекты вроде пуль, но если двигаться достаточно медленно — то можно проникнуть внутрь щита острием клинка. Зубом Шай-Хулуда, Делателя Пустыни. Этот щит на мой взгляд — отсылка к тому, что нам очень трудно начать воспринимать медленно движущиеся объекты как угрозу. Научить человека правильно реагировать на нож — сложно, долго и очень трудно. В свою очередь, человек, который понимает как люди реагируют на быстрые и медленные объекты — даже не будет себя утруждать, прыгая как козел и размахивая ножом. Он приблизится и не спеша проткнет вас лезвием, отвлекая ваше внимание другой рукой, например. Так что проблема ножа заключается в том, что непредсказуемый человек с ножом — всегда будет угрозой.

Я отпускаю губу и пожимаю плечами. Что поделать. Пока новая жизнь в новом теле принесла мне следующие дивиденды — поцарапанную физиономию (и когда я умудрился?), выбитый зуб, порезанную ладонь и шишку на лбу. Хорошо хоть шишку не видно.

— Ты там долго?! — раздается стук в дверь ванной: — я сейчас описаюсь!

— Вверху есть же туалет! — ворчу я, но дверь открываю. Да, на втором этаже есть санузел, но Хината туда не ходит принципиально. Она влетает в ванную комнату и смотрит на меня, стоящего перед зеркалом.

— Что, собой любуешься? — спрашивает она: — ты с каждым днем все больше и больше на орка похож становишься. Скоро места живого не будет. Она того стоит?

— Во-первых грязь странствий и шрамы побед украшают мужчину. — отвечаю я рассеяно, потирая щеку: — а во-вторых…

— А, во-вторых, я сейчас описаюсь! Уходи уже! — Хината задирает пижаму и делает вид что сейчас стянет с себя и штаны, и я ретируюсь.

Я иду в гостиную. Как всегда, в субботу у нас нет завтрака. В субботу каждый сам по себе, у нас царит анархия и законы выживания в дикой природе. Потому что мама спит. Потому что нам не надо идти в школу, а значит нам не нужно готовить завтрак и бенто. У меня сегодня довольно занятый день, мне сегодня в школу бокса идти, есть парочка идей, у меня вечерняя сессия-тренировка-лекция… что бы то ни было — у Наоми дома. И тут у меня тоже есть мысль, что мне с ними всеми делать, если получится, то будет хорошо. Но сперва — завтрак. Как говорил Джулс Виннифелд — Hamburgers! The cornerstone of any nutritious breakfast.

Открываю морозильник и достаю эти самые гамбургеры, которые на самом деле — плоские такие котлетки. Окей, я понимаю, что говяжьи котлеты на завтрак это достаточно тяжелая пища, но мне нужны протеины. Кроме того, Джулс Виннифелд не может быть неправ. Раз уж он говорит, что гамбургеры — это краеугольный камень любого питательного завтрака, то кто я такой спорить с ним? Правда, насколько я помню, ребята, которые завтракали гамбургерами — закончили очень плохо. Но тут уж сами виноваты — каждый знает, что Марсел Уоллес — черный и лысый, но связываться с ним не стоит. Во избежание визита Джулса Виннифелда и Винцента Веги. Так что сегодня на завтрак у меня будут эти плоские котлетки, называемые гамбургерами.

— Говядина на завтрак? — смешно морщит нос Хината, заглядывая мне через плечо: — а давай. Все равно мама спит.

— Угу — киваю я: — сейчас будет. Ты чайник пока поставь. И рис. Мне сегодня еще в зал идти.

— Сегодня ж выходной. И не лень тебе? — Хината зевает, рискуя вывернуть себе челюсть.

— Лень конечно — удивляюсь я: — как не лень. Вся суть в преодолении себя и прочем превозмогании. — на самом деле мне не лень, но объяснять Хинате с утра про эндорфины и дофамин — выше моих сил и возможностей. Мне бы завтрак приготовить.

В школе бокса Иназавы-сенсея было тихо. В зале почти никого не было, только в дальнем углу разминался Тэтсуя — молчаливый крепыш невысокого роста. У окна на лавочке сидел Отоши, перебинтовывая пальцы рук.

— Привет! — поднял он руку, приветствуя меня: — опять пришел грушу обижать?

— Привет! — помахал рукой я в ответ: — есть такое, угу. А что, она уже тебе жаловалась?

— Еще как… — прищуривается он: — жалуется, что ты не бьешь, а гладишь.

— Ну-ну… — я прохожу в раздевалку. Раздевалка представляет из себя небольшую комнатушку с рядами металлических шкафчиков, я бы переоделся и в зале, но одну стену школы занимает огромное витринное окно, которое наводит на мысль, что раньше тут была парикмахерская или салон красоты. С одной стороны для зала единоборств иметь стеклянную стену неудобно, а с другой — реклама. Наверное. Если бы у нас тут торчали толпы восхищенных поклонниц. Школа бокса Иназавы не пользуется популярностью ни в нашем районе, ни в городе в целом. Почему — это отдельный разговор. Отоши говорит, что раньше сюда много парней ходили, а потом у них лучшие ученики все в другую школу перешли, к конкурентам. Что случилось и как — рассказывать не стал, хотя обычно он очень разговорчив.

Я переодеваюсь, беру бинты и полотенце, бутылку с водой и выхожу в зал. К присутствующим добавился Нобу-сенсей, он надел лапы и гоняет Тэтсую, мне он кивает, не отрываясь от дела. За это время я успел примелькаться, создав нужную мне славу «чудака в углу с грушей», меня уже перестали замечать и задавать вопросы «а это еще кто?». Я прихожу сюда почти каждый день по вечерам, благо школа рядом с моим домом, помогаю вечером убрать помещение и собрать инвентарь, подмести пол и закрыть зал. Потому Нобу-сенпай просто кивает мне головой, как старому знакомому и продолжает натаскивать Тэтсую на правый хук и левый апперкот.

Прохожу к лавочке, сажусь рядом с Отоши и в свою очередь начинаю наматывать бинт на кисть.

— Что с тобой? — спрашивает Отоши, кивая на мою правую руку, уже перебинтованную белым, медицинским бинтом: — повредил-таки? Говорил я тебе, что ты слишком сильно грушу лупишь, у тебя связки еще не готовы к такому…

— Не, порезался — отвечаю я: — ножом, на кухне. Готовил ужин и порезался.

— Ну ты даешь — говорит Отоши, встает и натягивает перчатки на забинтованные руки: — что, может в паре постоим? Ты как?

— А давай. — я заканчиваю бинтовать кисти и выбираю себе перчатки поменьше, чтобы хоть что-то из-за них видеть. Разминаюсь, прыгая челночком и повертев плечами. Конечно, маловато, но мы ж не собираемся с места в карьер, начнем понемногу, там и согреемся. Каждую минуту, каждую секунду, когда с тобой в зале готов работать живой спарринг-партнер — надо ценить и беречь. Ты можешь владеть техникой безукоризненно, твои удары могут быть идеальны, а стойка — вызывать скупые слезы радости на небритых щеках отставных тренеров, но все это не имеет значения, если ты не умеешь работать с живым противником. Как там говаривал Брюс Ли — доска не может дать сдачи. Сила и скорость удара — не так важны. Важнее чтобы удар все-таки попал туда, куда ты и хотел. Пусть он будет не такой быстрый и не такой сильный — но чтобы попал. Потому любая работа в паре — это просто благословение господне. Желательно стоять в паре с тем, от кого ты можешь чему-то научиться, с теми, кто лучше тебя, чтобы расти, чтобы понимать свои недостатки. Но даже с теми, кто хуже тебя — все равно надо стоять в паре. Отрабатывать чувство дистанции, отрабатывать умение «видеть» соперника, предсказывать его движения. Именно поэтому Отоши и зовет меня в пару — я новичок и вообще темная лошадка, но все равно это лучше, чем грушу лупить и ждать пока Нобу-сенпай освободится.

— Ну? Готов? — спрашивает он меня, покрутив головой. Мы заступаем на ринг — пока никого нет, можно использовать. Обычно такие вот наработки стоя можно делать и просто на свободном пространстве, но сегодня один ринг свободен. Я топаю ногой, ощущая как привычно пружинит под ногами покрытие ринга. Пару раз попрыгиваю на месте. Киваю головой — мол готов и поднимаю руки в стойку.

Отоши протягивает руку перчаткой вперед — для приветствия и я молча протягиваю свою, ткнув в его перчатку своей. Отоши оттягивается назад и начинает легко раскачиваться на месте, словно мангуст, следящий за коброй. Его ноги не отрываются от покрытия, он просто перемещает верхнюю часть корпуса. Неплохо.

— Как работаем? — уточняю я: — что-то хотел отработать или как?

— Пока свободно — откликается он: — делай что хочешь, я на тебя погляжу. Вполсилы конечно.

— Конечно. — киваю я и подшагиваю вперед. Выпад-выпад, обманные движения, предтеча джеба, раздергивая и … джеб!

— Ого. — говорит Отоши: — а ну-ка, еще раз?

— Угу. — снова выпад, раскачка — джеб!

— Ты смотри… — Отоши вытирает лоб: — как у тебя это получается? Давай еще! — мы снова кружим и на этот при первом обозначении атаки — он отпрыгивает назад. Но я и не атакую, я знаю, что на этот раз он будет осторожней. Еще раз обозначаю это неуловимое движение корпусом и бедрами, словно собираясь выстрелить джеб, но не делаю его. Отоши оттягивается назад, переместив вес на заднюю ногу, но он не может стоять так вечно, не так ли? Выпад — джеб!

— Да что ты будешь делать! — восклицает Отоши: — я не вижу его и все! Как ты так бьешь? То есть я вроде вижу, но его нет. А потом — сразу есть. Это какой-то подлый удар!

— Да нет тут никакого секрета — отвечаю я: — потом покажу. Продолжаем?

— Конечно! — Отоши срывается в атаку, он дергает меня джебом, у него явно приготовлена комбинация, но я не даю ему ее сделать, сбивая его руку в сторону и выбрасывая свою вдоль ее.

— О! Неплохо, неплохо… — Отоши оттягивается назад и снова атакует, я блокирую, ухожу, разрываю дистанцию, поставив себе задачу продержаться как можно дольше без встречной атаки. Сейчас мы тратим энергию одинаково — я уходя и сбивая атаки, а он — атакуя. Мы кружим по рингу и я горжусь теми моментами, когда мне удается хорошо поднырнуть под размашистый хук, погасить энергию прямого удара — шагнув вперед и приняв его на перчатки, или вовсе — зайти ему за спину.

Впрочем, надолго нас не хватает и вот мы оба уже тяжело дышим, опустив перчатки.

— Молодец — выдыхает Отоши, едва успокоив дыхание: — надо тебя Иназаве-сенсею показать. Может ты талант и вундеркинд. Где раньше занимался?

— Э… нигде? Сам по фильмам и интернету — заявляю я заранее заготовленную версию. В принципе технически верно — Кента ничем таким и не занимался.

— О! Значит точно талант. Ну, погнали! — он снова поднимает перчатки, и я погружаюсь в привычный мир расчета траекторий и движений, тактики и стратегии. В эти минуты мозг словно бы освобождается от груза привычных проблем и становится свободным, время пролетает незаметно, и только когда ноги начинают подкашиваться от усталости — мы прекращаем работу в паре.

— Покажешь? — спрашивает меня Отоши, когда мы сидим на лавочке вместе, восстанавливая дыхание. Я отпиваю воды из бутылки и киваю головой.

— Что показать? — спрашиваю я.

— Как ты так джеб бьешь, что я пропускаю — говорит Отоши: — у тебя есть секрет!

— Пфф… нету там никакого секрета. Просто быстро бьешь и все.

— Нет, нет, нет. Я же вижу его, а ничего поделать не могу, не успеваю.

— Начать с того, что ты его не видишь. Не можешь ты его видеть. Ты видишь движение плеча и только тогда, когда уже поздно. Ладно, вставай — мы встаем и снова одеваем перчатки.

— Вот смотри — я веду рукой, обозначая джеб, он подставляет перчатку.

— Это я вижу, когда ты так показываешь — говорит он.

— Давай я с места ударю — я ударяю, и он снова подставляет перчатку.

— Я его вижу — говорит он: — но почему на ринге я не мог ничего сделать?

— Контекст. — отвечаю я: — я же не наношу удар так как сейчас — стоя на месте. Вот смотри, защищайся… — я делаю подшаг в сторону, обозначаю выпад, он поднимает перчатку, но удара нет, а тем временем расстояние между нами уже скрадывается — на пять сантиментов, но все же… следующее движение — еще пять сантиментов и вот уже моя перчатка совсем рядом с его лицом и … джеб! Вернее — знаменитый однодюймовый удар. Сейчас — скорее толчок в четверть силы. Отоши откидывает голову и потирает перчаткой скулу.

— Ага — говорит он: — кажись понял. Давай-ка я тебе покажу… — он приседает и обозначает выпад, скрадывая дистанцию, уходит в сторону и выбрасывает руку. Я сбиваю руку в сторону.

— Правильно. — говорю я: — верно понял. Только тут знания мало. Тут надо навык тренировать.

— Угу. Спасибо за науку. Буду отрабатывать — кивает он: — а ты, кстати, очень много отбиваешь, руками работаешь, когда подставкой можно защититься. Неэкономно. Энергии много тратишь.

— Так подставки можно только в перчатках делать — отвечаю я: — на улице так не закроешься, лучше сразу привыкать к нормальным блокам.

— Ага… — говорит Отоши и его глаза сужаются: — так я и знал. Ты — уличный боксер! Стрит-файтер! А я-то думаю, чего ты локтями постоянно защищаешься и руки так держишь. На боях у Кумы выступал? Медвежий круг? Ставки на победителя? Правда, что там дерутся до смерти? Нет?

— Не знаю никаких медведей. — отвечаю я: — и на ринг не выходил пока.

— Жаль — грустит Отоши: — а ты я бы потом хвастался что с тобой знаком. Не знаешь о чем я? Да говорят в городе подпольные бои у Кумы происходят! Микс-файты в стиле гладиаторских боев! Не то, что скучные поединки в ринге… кстати, Купер сегодня выступать не будет, отменили бой. Перенесли. Его соперник, Болдуин — заболел какой-то гадостью.

— А почему вы его Купером зовете? — спрашиваю я. Вопрос обоснованный, потому что видел я пару раз этого Купера — обычный молодой японец и зовут его Такаши. Подающий надежды боксер, звезда и надежда этой школы, никаким боком не американец.

— Он же левша! — радуется Отоши: — ну как Генри Купер! Генри Купер самого Мохаммеда Али в нокаут послал однажды, вот мы его «на вырост» и прозвали так.

— Класс — удивляюсь я путям, которыми работает голова у Отоши: — если левша, так чего не Гай Юлий Цезарь или Македонский?

— Они все левшами были? — спрашивает Отоши и дождавшись моего утвердительного кивка, говорит: — ну тогда я просто об этом не знал. Хотя… какой из Купера Македонский… он же просто здоровяк и амбал. Шмяк, шмяк и все. У него стамина нечеловеческая и сила как у динозавра… его Халком звать надо… он, чего — у меня за спиной стоит?

— Нет. — я осматриваюсь в поисках Купера-Такаши, не нахожу его. Отоши вздыхает с облегчением.

— Иногда у него получается — делится он: — появляется у меня за спиной и слушает. Неудобно, а потом сразу — больно. А все мой длинный язык.

— Тут достаточно только не болтать лишнего за спиной у человека, которого ты не хочешь обидеть — говорю я, поучительно поднимая палец: — говорить только то, что ты можешь сказать человеку в лицо.

— Ага, ага. — кивает Отоши: — зануда ты Кен. Пойду я с Нобу-сенпаем поработаю, а ты мозги Тетсуе поклюй, может наешься. — и он уходит к Нобу, который понимает «лапы».

Я стягиваю с рук перчатки и сажусь на лавочку. Молчаливый крепыш Тетсуя уходит переодеваться — сегодня у него мало времени. Я достаю телефон. У меня несколько сообщений. Одно — от старосты, напоминание о вечерней встрече. Одно — от Томоко, спрашивает, когда можем встретиться. И наконец от тихони Шизуки — просто вопросительный знак. И когда моя жизнь превратилась вот в это?

Старосте пишу, что все в силе. Набираю номер тихони. У нее довольно бодрый голос для утра выходного дня. Объясняю, что вопросы здесь задаю я а не она и чтобы вечером подошла по адресу… диктую адрес старосты. Туда же направлю и Томоко. Что я делаю? Объясняю — нельзя в этом вот возрасте и на этом этапе позволить думать каждой из них что она — уникальна и что у нас тут отношения, или что-то даже издалека на это похожее. А еще — никакого секса. Как только здесь будет секс, то здравствуйте завышенные социальные обязательства. При том, что в молодом теле бушуют гормоны, Кента-кун всю свою жизнь подавлял в себе все, относящееся к половому влечению, наверное, потому и мне не так уж тяжело. Разве что на школьную медсестру заглядываюсь, но там грех не засмотреться.

Так что текущая задача с этими беспокойными девушками — по мере возможности помочь им в преодолении психологических проблем, подружиться с ними. Создать условия, чтобы они подружились между собой и… не пасть жертвой женских чар и прочих песен сирен. Фактически в Японии царит такой мягкий матриархат, тут как говорится — «коготок увяз, всей птичке пропасть».

Набираю номер. Разговариваю с Томоко. Диктую адрес старосты и прошу подойти пораньше. Теперь пути назад нет, меня ждет «веселый» вечер с тремя одноклассницами. На первый взгляд — обзавидоваться можно. Так бы обычный школьник и поступил — стал бы завидовать. Но если бы этот обычный школьник знал всю глубину этой бездны — он бы заплакал и полез под лавку, где бы свернулся в комочек и лежал, думая какие женщины страшные.

— Ты чего такой задумчивый? — на лавку рядом опускается Отоши, получивший от Нобу-сенпая задание и по морде «лапой»: — девушек своих считаешь?

— Что? Откуда ты ….

— А… вижу, попал! — приводит дыхание в норму Отоши: — а то на тебя в тот раз прямо из-за витрины пялились! На вид ты не такой уж красавчик, а поди ж ты…

— Это не считается — тут же оправдываюсь я: — это моя сестра, мелкая надоеда и приставала! Еще и подружку привела такую же!

— А помнишь, как ты советовал мне не говорить за спиной у людей ничего, что ты не можешь сказать им в лицо? — говорит Отоши, глядя куда-то мне за спину.

— …. было такое… — не стал отрицать я, чувствуя подвох.

— Ну вот, раз ты такой умный, то, наверное, знаешь что говоришь, Кента-кун. — говорит Отоши и его глаза смеются.

— Она, что, прямо у меня за спиной, да? — спрашиваю я, опустив плечи.