ГЛАВА 10

Приступ и мои последующие за ним слова дошли до ушей кого нужно. Буквально на второй день после случившегося я уже заходил в купе поезда, следующего в Москву. На вокзале и в поезде мне было не от кого скрываться. Поэтому ехал в своей «родной» форме с положенными знаками различия. И, разумеется, с наградами на гимнастёрке. Ох, и взгляды у окружающих было! Впрочем, ради справедливости стоит упомянуть, что на том же вокзале в Ленинграде не я один обладал внушительным иконостасом. Даже двух Героев Советского Союза увидел. Один оказался майором-танкистом. Второй капитаном из лётчиков. Мы друг другу при встрече кивнули, как знакомым. Вышел этот жест сам собой.

— Товарищ командир, товарищ командир!

Я обернулся на звонкий женский, даже девичий голосок за моей спиной и увидел группу девушек в военной форме. Парочка из высокой стройной девушки и коренастой «доярки» (выглядела настоящей классической моделью советской крестьянки, которую просто обожали показывать в журналах и фильмах в роли доярок) стояла ближе ко мне. В руке одна держала небольшой букетик цветков мать-и-мачехи.

— Здравствуйте, красавицы, вы ко мне? — улыбнулся я им.

Кажется, они не успели рассмотреть мои знаки различия, потому как увидев меня такого во всей красе мигом притихли. Ещё бы, по армейским меркам перед ними целый подполковник. А если бы мы повстречались до сорокового года, то и самый настоящий полковник.

— Здравствуйте, товарищ капитан государственной безопасности, — первой пришла в себя высокая курносая девчонка лет восемнадцати-девятнадцати. На секунду умолкла, а затем выхватила из руки подружки букетик и шагнула ко мне. После чего торопливо и смущаясь сказала. — Вот… вам.

— Спасибо, красавицы, — одарил я их улыбкой, а потом подавшись неожиданному порыву сделал большой шаг к ним сграбастал свободной от чемодана рукой сначала курносенькую стройняшку, поцеловал её в щёку. А затем повторил всё тоже самое с её подружкой.

— Ой, — ойкнула вторая и заалела ярче мака.

— Товарищ капитан… — пролепетала курносая. Договорить ей не дала ещё одна девушка явно из их команды.

— Быстрей, быстрей, — закричала она. — Наш поезд, девчата! Опоздаем же!

— Нам пора, идём, Ксюх, — потянула стройняшку её напарница. — Товарищ капитан государственной безопасности, нам пора. У нас поезд.

— Удачи вам, — пожелал я, отступая от них. И уже совсем тихо им в спину добавил. — И дожить до Победы. Обязательно доживите, девчонки.

Купе я делил с военврачом второго ранга. Им оказался высокий моложавый мужчина около сорока лет, внешне слегка напоминающий советского актера Юрия Яковлева.

— Лев Яковлевич Рудин, — представился он первым, а потом спохватился. — Мы же можем без лишнего официоза, товарищ капитан государственной безопасности? Поезда и бани делают людей равными, — последнюю фразу он произнес с лёгкой располагающей улыбкой.

— Андрей Михайлович, — вернул я ему улыбку, решив обойтись только именем с отчеством, и крепко пожал протянутую врачом руку. — Но я ничуть не обижаюсь на Андрея. Официоз уместен в своё время и в нужном месте, тут я полностью с вами согласен.

Военврач в ответ легко согласился на Льва. Уже скоро мы вовсю непринуждённо болтали. Практически сразу после начала беседы Рудин извлёк из своих вещей высокую бутылку из тёмного стекла с портвейном.

— Один пациент презентовал. Специально приезжал ко мне в госпиталь после выписки, — сообщил он мне. — А другой подарил шахматы. Как вы. кстати. к ним относитесь? А то быть может сыграем одну партию? — спросил военврач и выжидающе уставился на меня.

— Немного играю. Но вряд ли из меня выйдет достойный соперник.

— Ничего, ничего, мы вас мигом научим, как пешку лошадью кушать, — усмехнулся он.

Шахматы оказались походным вариантом. Дорожным. Доска была размером в две ладони. В каждом квадратике поля имелось крошечное отверстие, в которое вставлялся стержень, расположенный в основании фигур. Конструкция идеальная для шатких поверхностей, для игры в движущемся транспорте и даже при удерживании доски в руке. — Фигурки сделаны из серебра. Чёрные из чернённого металла, а белые из простого чистого. Этот набор мне подарил капитан из полковой разведки. Он мне рассказал, что взял трофеем у какого-то немецкого высокого чина.

Но не все проводили время, как мы с Рудиным. Уже совсем недалеко от Москвы я стал свидетелем очень гадкой сцены. сначала мы с военврачом услышали шум в коридоре. Когда выглянули, то увидели молодую женщину у окна рядом с дверью в тамбур. Она держалась за лицо одной ладонью, а вторую выставила впереди себя. отгораживаясь от здорового мужика лет тридцати пяти в галифе, кожаных тапочках и расстёгнутом кителе. Встреться я с ним в иное время и в другой обстановке, то мог бы посчитать командира неплохим человеком хотя бы чисто из-за внешности. Командир был высок, крепкого сложения, намекающего на отличную генетику или правильное отношение к спорту. Судя по широким плечам, незнакомец мог быть любителем гиревого спорта. Сейчас это направление тяжелой атлетики в стране пользуется неплохим вниманием. С другой стороны, кроме гирь и гантель почти что и нет другого «железа» в свободном распространении.

Вот только сейчас он вызывал отвращение и желание вышибить зубы. Ко всему прочему коридор вагона пропах сильным и резким алкогольным духом. Даже я его прекрасно почувствовал, хотя перед этим выпил стакан портвейна.

— Ты, фашистская подстилка, решаешь, как вести мне красному командиру? — ревел он, тряся кулаком перед лицом женщины. — Почему ты не в лагере, тварь? Ничего, я этим лично займусь. Пожалеешь, что решила поиграть в недотрогу. Да я тебя сейчас…

Договорить он не успел — я добрался до него. Схватив за плечо, я дёрнул буяна назад, сделав два шага назад. От неожиданности, он полетел на пол. В падении попытался ухватиться руками за стены, но не преуспел.

— А-а, мать… гады… убью!

— Успокойся, майор, — резко сказал я ему. — Иди проспись, пока не натворил дел, за которые тебе будет стыдно.

Да только куда там. Крепыш майор дошёл до той кондиции, когда море казалось по пояс, а он сам считал себя Да’Артаньяном в окружении гвардейцев кардинала.

— Убью! — вновь проревел он и стал подниматься на ноги. Я не мешал ему, внимательно контролируя каждое движение. Утвердившись на ногах, майор уставился на меня налитыми кровью глазами с полуоткрытым ртом, щедро насыщая атмосферу тесного коридора парами перегара. — Тварь!

Сказал и шагнул в мою сторону. Я отступил назад. Уже приготовился вырубить пьяницу ударом, когда тот схватился за ручку купе. Рывком сдвинув дверь, он ввалился в купе, после чего загрохотал внутри вещами.

Происходи ситуация на фронте или даже на улице, то мои действия были бы иными. Но сейчас на каких-то несколько секунд оказался в замешательстве, лихорадочно обдумывая, как поступить, чтобы не навредить всем. Себе, соседям, чести мундира… да и майору тоже. Всё-таки, все мы люди и срываемся. Вдруг, он впервые за год позволил себе заложить за воротник и не рассчитал сил. На фронте «белочка» достаточно частый гость, кто бы что не говорил и не пытался скрыть нелицеприятные факты о войне и передовой.

Мои размышления едва не привели к трагедии. Когда я уже принял решение зайти в купе и скрутить майора, чтобы он дальше не пошёл куролесить, тот сам вывалился обратно в коридор. И в правой руке у него был зажат пистолет, который едва не утоп в его крупной ладони.

«Маузер люфтваффе», — мигом определил я модель оружия. Этот пистолетик калибром шесть с половиной миллиметров очень часто встречается у гитлеровских пилотов.

— На колени, тля, — рыкнул майор, наводя мне в лицо пистолет. — Павел Суматохов вам тварям не по зубам!

Мне понадобилось всего две секунды, чтобы мысленно зачитать заговор на защиту, едва шевельнув губами.

— Молишься? Ха-а, обоссался, тварь! Как припёрло, так бога вспомнил, краснопёрый? — ощерился майор, перейдя на криминальный лексикон.

Вместо ответа я стремительно шагнул к нему, стараясь встать так, чтобы перекрыть коридор собой. Пусть все пули летят в меня. И они, зараза, полетели.

Бах! Бах!

Несмотря на всю мою скорость майор успел дважды выстрелить прежде, чем мой кулак влетел ему в лицо. Там смачно чавкнуло. Майор сильно закинул голову после удара и отлетел к стенке, по котором уже сполз без сознания.

— Андрей! — раздался за спиной встревоженный голос Рудина.

Он моментально оказался рядом со мной.

— Всё нормально, этот промахнулся, — успокоил я военврача.

— Ты можешь просто не заметить раны. Тем более при таком калибре, — резонно заметил он. — Дай мне минуту.

— Полминуты, Лев. А потом осмотри девушку.

Не обнаружив на мне ни крови, ни дырок на одежде от пуль, Рудин удивлённо покачал головой, оставил меня в покое и занялся женщиной, которую буквально всю трясло. Я же подступил к пьяному дебоширу и не состоявшемуся убийце. Первым делом подобрал пистолет и убрал тот в карман галифе. Затем выдернул узкий брючной ремешок у майора, ногой перевернул его на живот, завёл руки за спину и не миндальничая грубо стянул их ремнём.

Чуть позже выяснилась вся предыстория конфликта. В купе вместе с майором ехала женщина по фамилии Бауэр. Коренная москвичка, но с немецкими корнями, которые тянулись ещё со времен царской России. Сначала пытался её споить, но в итоге наклюкался сам и в пьяном угаре полез на неё, собираясь взять силой. Той чудом удалось вырваться в коридор и поднять шум. Рудин увёл её в наше купе, а я остался с майором.

Стоило мне шагнуть в вагонную каморку, где ехал майор с Бауэр, то мой взгляд упал на внушительный саквояж на полу. Он свалился на бок и из расстёгнутой горловины на пол вывалились несколько пачек с банкнотами. Заглянув внутрь, я увидел, что саквояж плотно забит ими. И купюры там совсем не маленькие. На вскидку там несколько десятков тысяч рублей. Бешенные деньги даже по этому времени.

— Та-а, — протянул я, — очень интересно.

Можно было бы провести быстрый обыск, найти личные документы майора, подумать, проанализировать… но зачем? У меня есть сам первоисточник.

Я затащил в купе майора, который до сих пор не открыл глаза. Беспамятство после моего удара перешло в крепкий пьяный сон. Как приводить подобный контингент в чувство я знал прекрасно. Не прошло и пяти минут, как связанный уставился на меня мутными глазами.

— М-да, так дело не пойдёт, — пробормотал я и использовал на майоре лечащий заговор. Волховские чары мигом привели задержанного почти что в адекватное состояние. — А теперь пой, птичка. На море-океане на острове Буяне под дубом могучим спит сила гремучая. Эту силу я беру и на крепкого мужа завожу. На ясны очи его, на острых слух его, на крепки кости его, на мышцы его и кровь его. Сила мне одному видна и единому мне верна. И говорю я той силе, пусть мышцы его служат мне, пусть глаза его видят нужное мне, а уши слышат потребное мне…

Майор оказался начфином стрелковой бригады РККА. А деньги — это невыплаченные бойцам и младшему командному составу премии за их подвиги, за трофеи и за многое другое, чем стимулировали красноармейцев на передовой. Майор оказался той ещё мразью. Вот ведь как бывает, когда внешний облик разительно отличается от духовного содержания. На руках пьяницы было достаточно крови невинных людей. До того, как в конце зимы лично Сталиным был выпущен приказ о запрете самосудов и отдачи всех виновных в них под суд. Вот только не всех наказали. Или отнеслись к этому спустя рукава, закрыв глаза на тех, кто перед законом был равнее.

Майор Суматохов признался в склонении к близости двух медсестёр. По факту такое давление не сильно отличалось от насилия. Одну потом убил по пьяной лавочке. Командование выдало гибель женщины за самоубийство. Также он расстрелял младшего сержанта под предлогом, что тот был паникёром и трусом, который испугался вылезать из машины после того, как его привезли на передовую. Мне же рассказал, что у бойца были проблемы с руками и мужчина просто не мог быстро выбраться из кузова. Также Суматохов убил красноармейца просто без причин, за то. что он не принёс ему самогона.

Я слушал исповедь командира Красной Армии и у меня одновременно кулаки сжимались от ярости и волосы вставали дыбом. Сколько же такие гниды нанесли и несут вреда армии и стране. Это было, есть и будет, увы. Но в отличии от будущего сейчас с этим боролись жёстко, не жалея никого и не тяня резину. Этот майор сам выбрал свою судьбу.

— Думаешь, что твоя взяла? — прошипел он, когда я снял с него действие подчиняющего заговора. — Не рассчитывай на свои краповые петлички, сука. За мной стоят такие люди, которые сожрут и тебя, и тех, кто заступится.

Я усмехнулся, достал из кармашка кителя бумагу, где я значился личным порученцем Берии, и поднёс её к лицу начфина.

— А не подавятся они, а? — произнёс я, наблюдая за тем, как мгновенно побелело лицо и заострились чужие черты от страха.

Майора Суматохова я сдал комендачам на вокзале после прибытия в Москву. Тщательно описал ситуацию. Не пожалел немного личного времени, чтобы отразить всё на бумаге. Пользуясь своими возможностями — наверное, это был первый раз, когда я воспользовался своим положением приближенного к вершине кремлёвской власти — прямо здесь же вынес начфину бригады приговор: высшая меня социальной защиты.

От всего случившегося меня внутри жестоко корёжило. Ситуация бесила даже не тем, что на моём пути попался натуральный оборотень в погонах, замаравший эти самые погоны, которые носят миллионы достойных людей! Нет, и это тоже присутствовало в значительной мере. Как же без этого. Но в отличии от нынешнего окружения я прекрасно знал, как в будущем вот такие «суматоховы» послужат в деле очернения славной истории моей страны.

Появятся два типа «разоблачителей» диктатуры «совка». Первые будут лепить из «суматоховых» невинных жертв. Мол, посмотрите на послужной список, на звание, на награды, на благодарности и прочее, и прочее, и прочее. Не мог такой человек вдруг мгновенно оказаться гадом и мразью. Это всё ложь и наговор, сталинские псы над достойным человеком совершили подлый приговор, потому что им нужны были «палки» по делам о врагах народа. Вторые же начнут трясти папкой с уголовным делом и кричать: вот они какие красные сталинские командиры, убийцы и насильники, воры и растратчики! И вся Красная Армия такая! Стотысячпятьсот несчастных немок, изнасилованных комуняками не дадут соврать.

В мыслях я всё это произнес едва не голосом известных либералов и ненавистников всего советского. Даром, что они постоянно влезают то в программы по радио, то по телевизору, потому хочешь не хочешь, а вынужден их слушать. Никогда не угадаешь, в какой момент на тебя выльется ушат грязи от с виду благопристойных людей. Причем вообще без радио и телепередач в окопах тяжко. Конечно, не на опорниках и линии соприкосновения, где совсем не до развлечений. Во время отдыха, ротации, на второй и третьей линии почти всегда тянуло включить приёмник, поймать интернет на телефон, чтобы узнать о происходящем в мире и в стране.

— Тьфу, — в сердцах плюнул я под ноги, — как же мерзко. Надеюсь, что Сталин как следует поработает над этой темой, зная точно, какие последствия ждут страну в будущем.