Глава 88

Кронпринц Империи. Наследник. Человек, который на боевой магии размазал по лицу герцога помаду, потому что тот посмел надо мной посмеяться. Человек, который считал четверть секунды катастрофой. Человек, у которого даже хаос выглядел аккуратно.

Стащил со стола дневник мёртвой девушки.

Зачем? Он же ему не нужен! Он же сам предложил его сжечь? Вот теперь я точно ничего не понимала.

Я вылетела в коридор — босиком, в одной ночной рубашке, с волосами, спутанными после сна. Холодный камень обжёг ступни, но я уже не чувствовала его. Адреналин, густой и металлический, разливался по венам, заглушая всё.

Если Виерис действительно забрал дневник, то сейчас находится у себя.

Прямо рядом.

Сердце колотилось так громко, что мне казалось — его стук отдаётся в стенах, в полу, в высоких готических окнах, по которым всё ещё стекал дождь. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять этот барабан, и почувствовала, как под тонкой тканью рубашки кожа горячая, почти обжигающая.

Я двинулась вперёд.

Тихо. Очень тихо. Стараясь ставить ногу так, чтобы вес распределялся по внешней стороне стопы. Шум мне сейчас не нужен.

Дождь стучал в высокие окна — неровно, с паузами, как чья-то задумчивая пальцы, барабанящая по столу. Где-то далеко, за толщей камня, гудел ветер, и этот гул был похож на низкий, протяжный выдох.

Дверь в покои принца была приоткрыта.

Совсем чуть-чуть. Тонкая полоска света — тёплого, золотистого, от каминного огня — падала на тёмный пол, и в этом свете клубилась пыль, медленно, как под водой.

Я замерла.

Рука застыла в воздухе, не прикасаясь к дверной ручке. Я стояла так — в одной рубашке, босиком, с бешено колотящимся сердцем — и чувствовала себя глупо. И страшно. И почему-то почти торжественно, как перед каким-то невидимым порогом, переступив который, я уже не смогу вернуться обратно.

Из комнаты принца донёсся голос.

Хриплый. Старый. Нечеловеческий. Голос Белита.

Я слышала его раньше — каркающим, резким, «вороньим».

— Забавно.

Повисла тишина. Такая плотная, что я услышала, как где-то в камине треснуло полено, и как по стеклу окна медленно, с тихим шорохом, скатилась капля дождя.

— Что именно? — послышался голос Виериса.

Спокойный. Ровный. Но какой-то… усталый. Не так, как устаёт человек после долгого дня. А так, как устаёт стена, которая слишком долго держит на себе что-то такое, чего нельзя показывать миру.

— Ещё неделю назад ты не стал бы воровать дневник мёртвой фамильярки.

У меня внутри что-то оборвалось. Не сердце — нет. Что-то более хрупкое. Та самая тонкая нить, на которой я держалась, убеждая себя, что он — просто перфекционист, просто загнанный, просто…

Он действительно его украл.

Я застыла возле двери. Не дыша. Не двигаясь. Даже ресницы боялась моргнуть, чтобы не издать звук.

— Возможно, — равнодушно ответил Виерис.

И в этом «возможно» было столько льда, что мне захотелось отстраниться, хотя он не мог меня видеть.

— Возможно? — каркнул Белит. И в этом карканье было что-то почти человеческое — насмешка, может быть. Или жалость. — Раньше тебе было плевать.

Пауза.

Долгая. Такая длинная, что я успела услышать собственное сердцебиение — два удара, три, четыре — и успела подумать, что принц не ответит вовсе.

— Мне и сейчас плевать.

— Лжёшь.

Тишина.

Долгая. Тяжёлая. Я почти мысленно видела его лицо — то самое, безупречное, холодное, с тонкой морщинкой между бровями, которая появлялась, когда он злился. Почти видела, как он смотрит сейчас на ворона — тем взглядом, от которого у других подкашивались ноги.

— Ты слишком много на себя берёшь, Белит! — произнес Виерис, но в его голосе послышалось что-то новое. Такого я раньше не слышала.

— А ты слишком быстро забываешь ур-р-роки пр-р-рошлого!

Что-то глухо стукнуло. Тихо, но отчётливо — словно ворон перепрыгнул с подлокотника кресла на стол, или со стола на каминную полку. Я представила, как его тяжёлые когти цокнули по дереву, как он сложил крылья, как наклонил голову набок — тем самым, узнающим движением, от которого у меня всегда бежали мурашки.

— Мне показалось, что ты начал забывать главное.

— Что именно?

Голос принца стал холоднее. Не на градус — на все десять. Так холодеет сталь, когда её опускают в воду для закалки.

— Не давать волю чудовищу. Не давать волю др-р-ракону!

У меня по спине пробежал холод — тонкий, острый, как лезвие бритвы. Он прошёл от затылка к пояснице и осел там, где-то между лопаток. Тяжёлый, ледяной.

Я прижала ладонь к стене, чтобы не зашататься. Камень был холодным, влажным от дождя за окном, и этот холод смешался с тем, что уже жил внутри меня.

За дверью повисла тишина.

Даже дождь словно стих — притих, затаился, как и я.

— Пользуйся его силой, — продолжил Белит, и каждое слово он произносил отдельно, как будто клал их на стол, одно за другим. — Пользуйся его яростью. Пользуйся его жестокостью.

Пауза.

— Но никогда не позволяй чудовищу пользоваться тобой. Не дай ему взять вер-р-рх над твоей натур-р-рой!

Я почувствовала, как пересохло горло. Язык прилип к нёбу, и я сглотнула — сухо, болезненно, как будто глотала стекло.

— Я это помню, — насмешливо произнёс Виерис.

— Правда?

Голос ворона прозвучал неожиданно жёстко. В нём не было больше ни насмешки, ни усталости. Только что-то тёмное, древнее, почти угрожающее.

— Тогда почему ты перечитываешь этот дневник? А?