— В последнее время этот яд стал довольно распространенным среди… определенных кругов, — продолжал доктор, избегая смотреть мне в глаза. — У него особые, яркие симптомы. Ни с чем не перепутать. Сначала слабость. Потом острая боль в животе, имитирующая колики или отравление пищей. Затем состояние постепенно ухудшается. Очень медленно. Настолько медленно, что окружающие часто не понимают, насколько всё серьёзно. Списывают на женские недуги, на истерику, на капризы. А потом боль становится невыносимой, кровь идет изо рта…

Я смотрел на флакон. Маленький. Прозрачный. Обычный. В нем могло поместиться всего несколько капель. Несколько капель, которые… которые… нейтрализовали этот проклятый яд.

— Особенность этого яда в том, что смерть наступает не сразу, — врач говорил тихо, монотонно, словно читал лекцию студентам. — Иногда проходит несколько часов. Агония долгая. Мучительная. Но у врача есть время вмешаться. У пациента есть шанс. Как видите, противоядие существует.

Я резко поднял голову. Внутри зашевелилось что-то горячее, злое, опасное.

— Так спасите её.

Доктор закрыл глаза. На мгновение. Словно собирался с силами перед ударом.

— Милорд…

— Спасите её! — рык вырвался из груди, сотрясая ребра. Дракон проснулся. Глаза, я чувствовал, изменились. Зрачки сузились. Воздух в комнате стал тяжелым, насыщенным статикой.

Доктор медленно покачал головой. Открыл глаза. В них не было страха перед моим гневом. Только бесконечная, глухая печаль.

— Вашу супругу уже невозможно спасти, милорд.

— Тогда спасите Эрисалию! — я шагнул к нему, нависая огромной тенью. Я не слышал ничего. Есть она, есть противоядие! Ее можно спасти! А вдруг доктор ошибся? — Делайте что хотите! Режьте! Жгите! Но верните её!

— Я недавно лечил женщину, отравленную тем же самым ядом, — тихо произнес доктор, не открывая глаз. — Мне удалось её спасти. Ввели противоядие вовремя. Она жива.

Я почувствовал, как пальцы сами собой сжались на её руке. Хрустнули кости. Но она не дернулась. Не вскрикнула.

— Почему? — шепот сорвался с губ.

— Потому что она умерла несколько часов назад, — тихо повторил доктор.

В его глазах была какая-то отрешенность. И она меня дико раздражала.

— Мне очень жаль. Но уже поздно.

— НЕТ!

Голос сорвался на настоящий рык, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стекла в окне.

— Вы сказали, что её можно было спасти! Вы сказали, что есть противоядие!

— Можно, — доктор смотрел мне прямо в глаза. Спокойно. Жестко. — Если бы помощь оказали раньше. Хотя бы на два часа раньше. Шансы были бы очень высоки. Сердце еще билось бы слабо, но ритмично. Печень не была бы полностью разрушена токсинами.