Некто — вы или я, вдруг вступает и говорит:

Я хотел бы, наконец, научиться жить.

Разумеется, но почему?

Научиться жить—научить жить. Странный призыв. […]

Научиться жить, если это и есть наша задача, можно лишь в промежутке между жизнью и смертью. Этому нельзя научиться ни у жизни, ни у смерти, взятых порознь. То, что разворачивается в промежутке между ними, в каком угодно «промежутке» — ибо это всегда промежуток между жизнью и смертью, есть не что иное, как беседа с некими призраками.

Жак Деррида,

Призраки Маркса. Государство долга,

работа скорби и новый интернационал,

пер. с франц. Б. Скуратова.

М.: Logos-altera, изд-во Ecce homo, 2006, с. 8–9.

…Уезжая, Тезей отвергает лабиринт своей родословной; он считает, что сын, о котором говорил прадед, не может иметь отношения к самоубийству брата; призраков не существует, думает он; для него важно, чтобы у каждого тела была своя жизнь, а у каждой жизни — своя граница; потому что он верит, что так сможет вновь стать собой.

Camille de Toledo,

Thésée, sa vie nouvelle,

Paris, Points, 2022 [2020], p. 32.

Так ли просто распознать, каким образом мертвые продолжают жить и держать нас в своей власти? […] Этнография, как я научилась ее понимать, требует чуткости — даже открытости — к тем моментам, когда факты вдруг теряют опору, когда вещи (и представления о себе) дают сбой, пусть и на мгновение. Жизнь начинает идти рядом.

Lisa Stevenson,

Life Beside Itself. Imagining Care in The Canadian Arctic,

Berkeley, University of California Press, 2014, p. 2.