Часть седьмая

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

В этом мире нет ничего хуже, чем бессилие.

Бессилие тогда, когда ты ничем и никак не можешь помочь любимому человеку, потому что некомпетентен в том вопросе.

Максим не врач, и близко никогда к медицине не был, даже в школе биологию с трудом переваривал, его «железки» интересовали, компьютеры, процессоры и материнские платы.

Сейчас сидел в коридоре приемного покоя городской травматологической больницы и в полной мере «наслаждался» своим бессилием и своим незнанием ситуации.

Он не мог своей девочке помочь, не мог.

Обзвонил всех врачей, которые его самого на ноги ставили, всех. А они ему: карта нужна, снимки, и тогда они могут ему что-то сказать. От злости из-за всего этого чуть телефон в стену на запустил, но остановился.

Вике позвонил, сестра то уж точно что-то сможет сделать.

Приехала вся запыхавшаяся, бледная, Шах сзади, мрачной тенью шагал за женой и недовольно на медицинский персонал зыркал.

- Ну что там? – сестра присела рядом, за руку его взяла, в глаза тревожно заглянула.

- Не знаю, увезли куда-то, а мне ничего не говорят… я… не муж и не родственник, мне ничего не скажут.

Это бесило еще больше.

Какая к черту разница, муж или не муж? Он ее любит больше жизни. Пока сюда ехал, чуть не свихнулся от тревоги, от страха за нее. А они ему «вы не родственник, не имеем права».

Орать было без толку. Денег не взяли. Оставили сидеть в коридоре и ждать. Чего ждать? Ему ж вроде не положено что-то там знать о состоянии его любимой женщины, б*ядь?!

- Ясно!

Вика решительно поднялась и двинулась дальше по коридору, сначала на пост приемной сестры, а потом и дальше ее пропустили. Его вот не пустили, а ее запросто. Как так?

Тяжёлая рука зятя легла на плечо, когда он попытался за сестрой рвануть.

- Успокойся, Золотце все узнает и выйдет, расскажет. Сядь и не мешай.

И голос такой спокойный, равнодушный. Макс не выдержал!

- Пошел к черту! – сорвался с места, и Шаха за грудки схватил, к стене прижал, - А если б с Викой такое случилось, ты бы тоже успокаивался, да? Пока ее там режут, сидел бы спокойно?

Шах и сейчас оставался собран, в глаза Макса, бешеные и злые, смотрел без страха, понимая, что мужчина на грани, поэтому на такое вольное поведение и не реагировал, не вздрогнул даже.

- Ты ей помочь сейчас можешь? Нет. Что-то сделать можешь? Нет. А они…, - Шах мотнул головой в сторону врачей, - Могут, но вместо того, чтоб ей помогать, ходят и на тебя поглядывают с опаской, чтоб ты им тут все отделение не разнес. Сядь и жди, если ничего сделать не можешь.

Шах руки Макса сбросил, отошел на пару шагов, кулаки сжал.

- И, если б с Викой что-то такое случилось…, я бы сдох. Лег бы и сдох.

И опять оставалось только ждать. Беситься от собственной невозможности как-то помочь и хоть что-то сделать.

Страх накатывал волнами. До тошноты и черноты перед глазами. Руки начинали трястись.

Что ж так долго то?

Сказали, что живая, почему тогда так долго? Что с ней? Что-то серьезное? Божеее!

В жизни так страшно не было.

Даже тогда, много лет назад, в той чертовой аварии, посадившей его в инвалидное кресло на пару лет.

Он помнил все до минут, до секунд. Картинки, как кадры кинофильма в памяти отпечатались, но при этом ТАК страшно ему не было. Ни за свою жизнь, ни за жизнь сестры и братьев.

А сейчас… какой-то первобытный, животный страх, который вынуждает нападать на всех, кто может принести дурные вести.

Господи! Только бы выжила.

Ее сюда привезли в тяжёлом состоянии, но живую, это все, что ему сказали. Все.

Сколько он так с Шахом просидел?

Минуты? Часы? Все слилось, и время не ощущалось совершенно. Максим, кажется, и удары своего сердца не различал,- оно, будто предчувствуя что-то, замерло, перестало биться.

Из дверей выходит бледная Вика.

Мертвенно бледная. Глаза…. Она ему в глаза не посмотрела, отвернулась. За ней вышел врач. Хирург. И направился к нему.

Сердце застучало в бешеном ритме. В висках запульсировало. Ладони вспотели. А ноги… ноги отказались его слушаться, и встать он не смог. Просто не смог. Ног он не чувствовал.

Стало страшно. Еще страшней, чем было.

Живи, Соня, живи!

****

Давно, очень-очень давно, Гриша не проводил так вечера и ночи.

В приятной компании безумно волнующей женщины, за неспешными разговорами обо всем и обо всех.

Они лежали вдвоём на кровати, притащили сюда поднос с едой, чай. Пили, ели и разговаривали.

О жизни. О нем. О ней.

Оказалось, это очень приятно рассказывать другому, важному и нужному, для тебя, человеку, о себе. Про прошлое. Настоящее и будущее.

О том, кто ты, что ты.

Даже ошибки свои, и те было приятно обсудить.

Когда тебя слушают, понимают и никак не пытаются в чем-то обвинить и уличить. Это невероятные ощущения.

У него душа пела, плясала, и так далее…

Эля успокоилась после своей истерики. Умылась и сказала:

- Есть хочу!

Все, он был сражен наповал.

Молодая женщина не истерила, не кричала, не предъявляла претензий.

А внятно и спокойно его предупредила, что методом похищений и запугиваний за девушками давно не ухаживают. Цветы, конфеты, кино… как для примера.

Он понял, клятвенно пообещал все устроить…но пока в домашних условиях.

Правда, доставку цветов заказал, так сказать, из вне, а кино и конфеты были в наличии. Но им двоим кино только мешало говорить, так что, телевизор в итоге был выключен совсем, он им был не нужен.

Эля удивительная!

Красивая, умная, целеустремленная. Запуталась только в себе немного, но ничего, он поможет ей распутаться, уже помогает.

Она так на его плече рыдала, до икоты, распухшего носа и потекшей туши. Но ему все равно было, а вот она…, как только успокоилась, почему-то застеснялась своего поведения, извинилась даже.

Это был необыкновенный вечер откровений. С ее стороны. С его стороны.

Элька была в шоке, когда поняла, что фактически живет на деньги сестры, даже разозлилась на родителя, не понимая, как так можно. И пообещала сама себе, что больше так быть не должно, не правильно. У нее папа еще молодой, еще может работать, да и она сама тоже далеко не дура, работа у нее есть, а значит, будет постепенно двигаться по карьерной лестнице.

Гриша был против. Карьерной лестницы. А как же свадьба-дети? Он хотел. Прям сейчас.

Испытывал дикое желание, и хорошо, что домашние брюки не облегали и не обтягивали, еще напугает свою малышку, свою куколку.

Но хотел ее. Вот такую заплаканную, без косметики, с веснушками на лице.

Кровь кипела, бурлила. И он прикладывал титанические усилия, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас и прямо тут, сметая на пол поднос с едой и чаем.

Но она была такая… такая трогательная, милая, ранимая, разве мог он сейчас начать к ней приставать с совсем далеко не милыми предложениями?

Не мог, конечно, поэтому терпел, перебарывая себя, стараясь ничем не выдать дикого напряжения в паху.

Даже малодушно обрадовался, когда куколка начала клевать носом и в конце концов уснула.

Тихо поднялся, убрал поднос, унес все на кухню и вернулся к ней.

Немного сдвинул ее, стараясь не будить, укрыл покрывалом и лег рядом. Обнял одной рукой поперек живота, притянул к себе ближе, уткнулся носом в нежную кожу шеи.

Будто именно сейчас вернулся домой после долгих поисков, долгих дорог. Домой. Держа в своих руках свою куколку, ощущая ее дыхание под своими руками, чувствуя, как бьется спокойно и умиротворенно ее сердце, - он дома.

И другого дома не будет. Только с ней рядом. Да даже не с ней, а только, когда она в его руках, Гриша ощущает, что дома.

Дом — это не квартира, не коттедж, не наличие кровати в спальне или дивана в гостиной, не кухня с большим обеденным столом.

Дом – это она, его куколка в его руках, ее дыхание, ее пульс…

Проспали они недолго. Мобильник Эли надрывался и заставил их проснуться. Честное слово, лучше бы они не просыпались.

Он включил свет и увидел, как она побледнела, глаза слезами наполнились, а сказать… сказать ничего не может, только смотрит на него растерянно и со страхом.

Недолго думая, отнимает телефон.

- Кто это? – рявкает в трубку, пытаясь понять, что так могло куколку напугать.

- Гриш, ты? – послышался на том конце провода голос Шаха.

- Сава, какого хрена…?

- Соня в аварию попала, мы сейчас в больницу едем с Золотцем, будем на месте разбираться.

- Что с ней? Она живая?

- Да, б*ядь, откуда я знаю? Макс там, ему ничего не говорят, сказали только, что состояние тяжелое,- все.

- Ясно, мы скоро будем.

Кто это «мы» и почему Гриша рядом с Элей, Сава спрашивать не стал, но секундное напряженное молчание и так без слов сказало о многом.

- Ждем, адрес смс-кой скину.

- Понял.

Отбросил телефон на кровать. Присел на корточки перед застывшей Элей.

Убил бы Шаха, убил. Не мог ему позвонить? Не мог ему сначала сказать? Или отцу их? Зачем девочке на голову вот так все вываливать?

- Эля, малыш, - он потормошил её немного, дождался, когда она поднимет на него глаза, - Соня живая, слышишь? Живая!

Никакой реакции. Ноль эмоций. Никакого проблеска в глазах. Только дикий страх и слезы катятся по щекам.

Стер их пальцами, обнял, к себе прижал. Зашептал на ушко.

- Мы сейчас поедем туда, и ты убедишься, что она живая, слышишь? Там Максим. Там Шах. И Вика тоже…, ты ее, может, плохо знаешь, но она твоей сестрой очень дорожит, Золотце своим упрямством кого хочешь жить заставит, у твоей сестры просто нет другого выхода.

Минуту ничего не происходило. Только тишина и беззвучные слезы на его пальцах.

А потом его девочка собралась, встряхнулась, шмыгнула носом и посмотрела ему в глаза.

- Поехали!

****

Все тот же коридор. Все та же больница.

Когда хирург - травматолог, имя которого никто и не запомнил, начал объяснять присутствующим, что все же произошло с Соней, в зал ворвалась Эля.

Бледная, потерянная и ничего не понимающая, она направилась прямо к Максу, села рядом и вцепилась в его ладонь.

- Травмы серьезные, но жизни Софьи ничего не угрожает, были сдавлены дыхательные пути, нам пришлось ее интубировать. Множественные переломы ребер, грудины, осколок пробил легкое, поэтому мы вынуждены были провести полостную операцию.

- Но… она поправится?

- Да… - врач замялся, не зная, как дальше рассказать о том, что произошло, и кому эта информация будет важна, в зале ведь находилось трое мужчин и все, казалось, за его пациентку переживают, - Но это не все. Во время операции у Софьи началось кровотечение, мы сделали все, что могли, но плод спасти не удалось.

Максим вскочил, у него что-то в мозгах перемкнуло.

- Какой плод? – пророкотал его голос на всю больницу.

- Беременность, предположительно четыре недели, может чуть меньше или больше.

- Господи…!

Максим съехал по стене, схватился руками за голову и чуть было не завыл в голос, но держался только из-за Эльки, которая, кажется, вот-вот могла хлопнуться в обморок, губы даже посинели у девочки.

- К ней можно сейчас?

Гриша пытался как-то Элю ободрить, гладил по спине, и задал вопрос, который ее, наверняка, волновал, но она, кажется, так и не пришла в себя.

- Пока что нет, она в реанимации, мы ее понаблюдаем еще. Очнется, уберем интубирующую трубку, переведем в обычную палату и тогда вы сможете ее навестить.

- Когда? Конкретней можно? – нетерпеливо оборвал Макс врача.

- Через сутки, может, чуть раньше. Я предупрежу медсестер, чтобы звонили вам, когда можно будет приехать. Сейчас вы ей ничем не поможете. Извините, мне нужно идти.

Вика, бывшему одногруппнику благодарно кивнула, подошла к брату, обняла его.

- Поехали домой, Максюша, поехали.

- Я не могу ее оставить тут, Вик, не могу. Когда она очнется… я тут…. Мне тут надо быть.

- Сейчас она не очнется, Макс, ей тоже нужно отдохнуть, операция — это стресс для организма. Ты ей нужен сильный, спокойный, понимаешь? Тебе надо отдохнуть и сил набраться, чтобы ей помочь… с…

У нее язык не повернулся продолжить. Она ребенка потеряла, пусть и не знала о нем, но горя это не уменьшит. Золотце тяжело вздохнула и посмотрела на мужа, прося его взглядом помочь Макса поднять и отвезти его к ним домой.

Но никто ничего не успел сделать.

Эля поднялась со своего места, подала Максиму руку.

- Поехали, Максим, мы потом обязательно сюда вернемся. Мы оба должны ей помочь, теперь наша очередь ее спасать.