Он пришел. Заря не увидела своих, но когда часть латгалов, которые толпились во дворе, развернулась и перекрыла вход, она догадалась: Ульф здесь. Помощь пришла. Теперь — продержаться. Еще немного продержаться.

Прибитые поперек дверей доски разбили в щепки. Заря видела сбоку, в зазор между стеной и столешницей.

Сейчас навалятся.

И они навалились.

Но сдвинуть не смогли. Изнутри столешницу подпирали бочки, сундуки, все, что стащили сюда хирдманы. И еще люди. К тем четверым холопам, которых выбрала Заря, присоединился еще десяток новиков. И они уперлись изо всех сил.

Заря неосторожно выглянула в окно… И едва не словила лицом стрелу. В вершке прошло.

Но она тоже так могла. Только лучше. Натянуть лук в полную силу не вышло, но хватило и половинной. Вставший прямо напротив окна латгал упал со стрелой в глазу.

И тогда Заря увидела мужа. Вернее, узнала, потому что разглядеть его было невозможно. Слишком быстр. По этой стремительности Заря его и угадала. Ульф спрыгнул на забороло из латгальской башни, а потом сразу вниз. За спины тех, кто перекрывал вход. И латгалы начали падать.

Недолго. Кто-то заорал командным голосом и вокруг Ульфа сомкнулось кольцо. Сомкнулось и сжалось.

Сердец Зари пропустило удар. Так нурманы брали берсерков.

Но сейчас не получилось. Ульф подпрыгнул, словно встревоженный олень, да прямо по головы латгалов. А потом спрыгнул и понесся к дверям терема. Вихрем налетел на столпившихся у крыльца врагов, зарубил нескольких, а потом метнулся куда-то в сторону и пропал из вида.

А тем временем из башни на забороло начали прыгать кирьялы. И лучники латгалов забыли о Заре, потому что у них появился противник поопаснее.

А вот Заря о них не забыла.

— Не спать! — крикнула она дренгам-лучникам. — Бейте по стрелкам!

Муж пришел. Теперь все будет хорошо.

* * *

— Не убивать!

Крик дошел до меня сквозь туман. Не сразу понял, что это обо мне.

Я был один. Без Волка. Без сияющего мира. Тьма и муть.

Меня рывком подняли на ноги. Черт! Почему я вижу все так странно?

Понял, когда с меня сдернули шлем. Ремешок его лопнул и шлем развернуло на девяносто градусов. Так что пока меня не избавили от шлема, я смотрел на мир сквозь колечки бармицы.

Как грубо. Могли бы просто поправить.

И где это я? Так, узнаю место. Второй этаж моего терема. Вот только люди вокруг не мои, незнакомые. А те, кто меня поднял, не отпускают. Крепко вцепились.

— Понимаешь меня?

Язык знакомый, скандинавский. А вот рожа — нет.

Как я здесь оказался? Помню, как спрыгнул в люк. Или не спрыгнул, а скинули? А здесь, надо полагать, встретили.

— Понимаю. Ты кто?

— Тот, кто может тебя убить.

— Мог бы — убил бы. Зовут как?

Воин. Кольчуга, цепь на шее. Шлем открытый со стрелкой. Вражеский лидер?

— Я Талис.

— И чего ты хочешь от меня, Талис?

Со второго этажа на первый ведут две лестницы. Мы — посередине. И судя по тому, что я вижу за спиной этого Талиса, а вижу столпившихся у поворотов чужих, к спускам ублюдки так и не пробились.

— Скажешь своим людям, чтобы сложили оружие!

Угу. Когда-то в той жизни, помнится, я видел кино, в котором герои кладут это самое оружие на пол и поднимают лапки. Наверное, я не герой. Поэтому мое оружие, моих хирдманов я «складывать» не собираюсь…

Хрен тебе, хитровывернутый, а не путь вниз. Потому что там, внизу, еще держатся. А еще там моя жена с сыном.

— У меня к тебе такое же предложение, — заявил я. — Сложите оружие и останетесь живы.

— Хочешь умереть?

— Не хочу, — честно ответил я. — Но готов. В Валхалле меня примут с почетом.

— Ты сдохнешь не в бою и без оружия! — пообещал мне вражеский лидер.

Черт! А он прав! Мои клинки! Где они? За одно это его стоит пустить вокруг столба.

Но сказал я другое:

— Бой идет. А оружие в руках — это для слабаков. Боги не такие дурни, чтобы не понимать, кто тут настоящий воин. Так что хватит болтать. Хочешь убить — убей. Я с удовольствием погляжу сверху, как мой брат Свартхёвди будет за меня мстить.

— Не думай, что тебе удастся напугать меня своим братом! — задрал бороду Талис. — И твоего тестя я тоже не боюсь!

Врешь. Боишься. И те парни, которые держат меня за руки — тоже: ишь, даже хватку усилили. Нервничают.

— Мой брат — не только мой, — заметил я спокойно. — Еще он брат нового конунга норегов. И он берсерк. Слыхал о берсерках?

— Даже видел. Только что.

— Нет, Талис, я не берсерк. Я просто люблю убивать своих врагов.

Вот они, мои красавцы. Мои стальные крылышки. Слеза и Вдоводел. Лежат на полу и ждут, когда папа их заберет. А папа может?

Держат цепко, но в этом есть плюс: руки у них заняты. У Талиса меч в руке. Но пускать его в ход прямо сейчас он не собирается.

О! Вороги за его спиной задергались. Залязгало железо. Грохнули пару раз столкнувшиеся щиты. Атакуют? Похоже.

Я сделал вид, что меня это не интересует. Посмотрел наверх. Вот квадратный люк, в который я так неловко свалился. И синее небо. Вывод: еще не вечер.

— Значит, ты хочешь, чтобы я велел своим людям сдаться? Что тогда помешает вам нас перебить?

— Я готов поклясться склонностью богов!

— Расположением.

— Что?

Атака, похоже, оказалась неудачной.

— Не склонностью, а расположением. Ты скверно знаешь наш язык.

Талис только головой помотал. Решил: я не дружу с головой. Так и есть, вождь. И ты даже не догадываешься, насколько.

— А ничего посущественнее у тебя нет? — спросил я.

— Милостью богов клянусь: я не причиню вам вреда!

Ты — нет, а остальные?

— Значит, нет, — я вздохнул. — А у меня есть.

И повис на руках державших меня бойцов.

Веса во мне относительно немного. В доспехах — пудов пять. Так что меня удержали на весу. Талис, державшийся от меня на безопасной дистанции в пару местров, ожидаемо сунулся поближе. И получил сочный удар ногой снизу. Прямо в незащищенный ничем, кроме бороды, подбородок. Сапог у меня верховой, с заостренным и укрепленным носком — чтоб удобнее попадать в стремя. И не только. Нокдаун.

Я поворотом предплечья вырвал правую руку из захвата и от души долбанул держащего левую по своду стопы.

Это больно. Кожаная бота — не сабатон.

Моя левая рука тоже освободилась.

Я щучкой нырнул вниз, кувыркнулся, подхватив Слезу. Тесно, да. Коридор шириной в пару метров и куча народа вокруг. Вот только большая часть занята: пытается продавить моих парней у спусков.

А против меня всего трое. Нет, уже двое. О, один. Потому что кидаться на меня со смешными топориками — это отличный способ покончить с собой.

Талис уже очухался (быстро), но нападать не стал. Отпрыгнул и заорал по-своему.

И в люк посыпались его соратники.

То, чего я не ожидал. А мог бы. Видимо, по голове мне все-таки прилетело.

Сколько весит полдюжины воев в экипировке? Полтонны где-то. И эти полтонны оказались на мне. Был бы со мной Волк, я бы увернулся. Но Волка не было и пришлось выкручиваться самому. Нет, пару-тройку прыгунов я достал. Но они просто прибавились к общей массе, только кровью своей штаны мне перемазали.

В прошлом я уже изображал черепаху, придавленную сапогом: в бою всякое случается. В завале главное что? Сохранить возможность дышать. Это мне удалось. Лицо оказалось между двух слабо шевелящихся тушек, и еще один прилег сверху, угодив прямо на острие Вдоводела. На пользу такое не идет. Жизни в нем осталось немного.

Во мне тоже. На ногах у меня подергивался один почти покойник. На нем еще одно тело. Пятый по счету, да? Этот умер уже насовсем. Лежал спокойно. И даже пользу некоторую приносил: играл роль пассивного прикрытия. Снаружи оставалась часть моего живота и трудно сказать, к лучшему это или нет. Да, я им дышал, вернее, пытался, потому что кто-то нехороший, а, может, и нехорошие, старательно тыкали в эту нужную мне часть тела чем-то острым. Пробить бронь не получалось, но все равно неприятно.

А потом один из тыкальщиков свалился на меня и очень характерно задергался и захрюкал. Порадоваться я не успел: из тушки над моим лицом проклюнулся наконечник стрелы. Было темновато, но его я разглядел очень хорошо, потому что до моего лица наконечнику оставалось каких-то пять сантиметров.

— Я здесь, здесь! — заорал я по-скандинавски.

Вышло так себе. Попробуйте сами покричать в таких условиях.

И бой вокруг, а это шумно. Естественно, меня не услышали. Что радовало: добить больше не пытались.

Я попытался реконструировать общую картину. Я живой. Но малоподвижный. Лежу прямо под люком на крышу. На мне — группа товарищей. Вернее, нетоварищей, которые уже успокоились. Вернее, упокоились, потому что больше не трепыхаются. Стрела, пробившая насквозь тушку в плохонькой, но броне, это наша стрела. Потому что такие сильные луки есть только у моих. Значит крыша теперь наша. И первый этаж тоже, хочется верить. Но я на втором, а второй — за гадиной Талисом. И его парни все еще пытаются прорваться на первый.

Что происходит во дворе, я мог только догадываться. И догадывался, что раз наши на крыше, то во дворе тоже все неплохо.

В принципе расклад можно было бы считать выигрышным. Второй этаж моего терема для врагов — ловушка. Покинуть его можно только через спуски и через люк на крышу. Окна в комнатах есть, но в них не протиснется даже подросток: это бойницы, а не окна.

Неплохой расклад. Если не считать меня.

Извлечь меня из-под трупов Талис при должной осторожности сможет, несмотря на простреливающийся люк. Чудинсккий вожак меня не убьет: слишком продуманный. Выкуп потребует. А Заря за мою жизнь серебром по весу заплатит. Но дело не в серебре. Его как раз не жалко. Но я понятия не имею, сколько врагов уцелело. Если хотя бы сотня, то проблем они нам доставят. Могут даже попытаться снова напасть. А если и уйдут, то тоже ничего хорошего. То, чему меня научили европейские кампании под знаменами Рагнара и его сыновей: нельзя платить вымогателям. Тем более платить много. Потому что они вернутся. И прощай мои дальние походы с базой в Плескове.

Господи, о чем я думаю? Мне бы выжить, а я стратегические планы строю. Нет, мне определенно по голове прилетело.

Хряп!

Ударило так, что из моих легких вышибло последние остатки воздуха.

Это сверху на моих мертвых недругов что-то скинули.

Или кого-то.

— Хряп!

Да мать их! Они добить меня хотят, что ли!

Еще один труп?

Нет, не труп. Трупы не орут на чистом скандинавском: «Я иду!»

Вздохнуть я опять не успел. Опять прилетело. И еще. И снова.

Мой туманящийся от недостатка кислорода разум сумел делать правильный вывод: в атаку пошла тяжелая пехота.

К сожалению, пошла она по мне в прямом смысле этого выражения. Так что оценить успешность атаки я не смог. Ибо наступила тьма.

* * *

Я лежал на земле. Земля была холодная и мокрая. Это очень хорошо чувствуется, когда ты голый.

Встать я не мог, потому что сверху на мне лежало здоровенное бревно. Почему-то волосатое. Однако голова моя торчала наружу и поэтому дышать я мог более-менее свободно. Мог бы свободно, если бы не бревно, которое было не только волосатое, но и вонючее. Надо мной было небо. И облака. Больше ничего. А еще я слышал шум. Бубнящие голоса. И звуки. Разнообразные. Потом порыв ветра донес до меня запах. Примерно так пахло на поле битвы. Кровью и дерьмом.

Кто-то тронул мою щеку.

Я повернул голову и оскалился: волк. Не мой. Обычный, серый. Тощий. Я бы такому голову свернул одним движением. Но бревно придавило мои руки.

Волк оскалился. Я ему нравился. Как еда. Но я не еда. Это он — еда. Мне следовало это показать и я зарычал.

Волк отпрянул. Он испугался. Но не сильно. Он ждал.

Я зарычал еще раз, потом мне удалось повернуть прижатую руку и ухватиться за шерсть на бревне. И немного повернуться. Теперь я мог больше: упереться локтем второй руки в бревно. Я так и сделал и мое тело еще глубже погрузилось в землю. Я, настоящий, удивился собственной силе. Я, тот, не удивился ничуть: земля сейчас мягкая, в ней много воды.

Волк, увидев, что я шевелюсь, попятился. А потом и вовсе исчез с моего поля зрения.

Я заерзал, заизвивался, как угорь, и выполз из-под волосатого бревна.

Это у меня получилось удивительно ловко.

Бревно оказалось не бревном, а ногой. Огромной волосатой ногой, которая росла из еще более огромного брюха. На задней части ноги я увидел глубокую кровавую борозду. Волк, который хотел меня съесть, слизывал с нее кровь. Увидев, что я встал, он тихо-тихо зарычал.

Я не обратил на него внимания, сунул ногу в яму, которая осталась после меня, зацепил ногой и вытащил шкуру, которая сползла, когда я выкарабкивался.

Я, настоящий, понимал, что мне повезло. Не будь земля такой мокрой и мягкой, нога раздавила бы меня. Мне, этому, было все равно. Он хотел есть.

Я, тот, знал, что надо делать. Обвязав вокруг бедер грязную шкуру, я обошел тушу и остановился.

Их было трое. Они разрубили шкуру и теперь отделяли мясо от моего хобота! Причем один из них, тот, что всегда пресмыкался передо мной, потому что был самым сильным из них и знал, что иначе я его убью, держал в руке мой топор. Самый лучший топор в этом мире, потому что я его сделал и именно им разрубил обе ноги Много Мяса. И когда я разрубил жилы на второй ноге, то споткнулся на промоине и зверь меня придавил. И пока я лежал под ним, зверя добили и начали есть. Без меня. И рубили его моим топором.

Те, кто слабее, сбились кучей и смотрели, как трое едят. Будь я здесь с самого начала, то сейчас все поели бы понемногу. А потом разожгли бы костер и стали бы жарить мясо, ведь так оно намного вкуснее, и жевать его легче, и живот после не такой тяжелый.

Мой рот наполнился слюной, а грудь — яростью.

Меня никто не видел: все смотрели только на еду.

А потом я прыгнул. Вырвал свой топор и ударил им вора в висок. У нас крепкие головы, но топор был очень хорош. Этот прозрачный камень размером с два моих кулака я нашел почти готовым. Лишь немного заострил и привязал к обрубленной ветке из тяжелого и крепкого дерева ремнем из сырой кожи двурогого зверя. Когда кожа засохла, я получил самое лучшее оружие. Однажды пробил им голову медведя. А у медведя череп крепче человеческого даже если знать, куда бить.

Вор умер, двое увидели меня и сразу упали на землю, побросав ножи, но продолжая жевать. Сырое мясо просто так не проглотишь, а выплюнуть его невозможно. Такое вкусное!

Я не стал их убивать. Отсек своим самым лучшим топором пласт и тоже принялся жевать. И еще рубить переднюю бревно-лапу добычи. Рубил до тех пор, пока не смог, ухватившись двумя руками, отодрать кусок шкуры. Теперь добраться до мяса мог даже ребенок.

Я махнул рукой остальным и отошел. Это была моя стая, мои самки, мое все. И те двое, что все еще валялись на брюхах, поскуливая от страха, тоже были мои. И они тоже будут есть. Но только когда я разрешу…

Я зарычал, напоминая им об этом. А потом поглядел на вора, которого убил, и подумал, что он еще вкуснее, чем Много Мяса…

Я очнулся, все еще чувствуя во рту вкус сырого мяса. К счастью, это было мясо хоботного, а не человеческое. Я очнулся очень вовремя.

— Никогда больше так не делай, муж мой!

Заря. Кажется, она сердилась. Или радовалась. Попробуй разобрать.

Что я видел отчетливо: она плакала.

— Не смей умирать!

— Да, вроде, не собираюсь, — прохрипел я, прислушиваясь к собственному организму.

Организм жаловался. Но умеренно. Дышать было больновато, но боль была, как бы это сказать… Поверхностная. Целы ребрышки. Вот что значит бронь наилучшего качества плюс не менее качественный подкольчужник.

— У тебя все синее: живот, грудь… Отец Бернар сказал: будет чудо, если тебе не отбили нутро до смерти!

— Чудо — это как раз обо мне, — я попытался улыбнуться и у меня получилось.

Как хорошо здесь. Как хорошо, что я не остался в том мире, с племенем здоровенных волосатых сапиенсов, которых я знал как широколицых. И я сам был таким, широколицым, причем самым здоровенным из всех.

Как хорошо, что я здесь. Меня понемногу отпускало. Лицо Зари казалось невероятно прекрасным, ложе, на котором я лежал, потрясающе мягким. Мне даже улыбаться стало не больно. И дышалось легче.

— Конечно я синий, — согласился я, продолжая улыбаться. — Еще бы мне таким не быть, если на мне йотуны попрыгали. Ты мне главное скажи: мы победили?

Заря ответила не сразу. Выдержала паузу. Но потом все же снизошла и ответила:

— Да.