— Не скажу, что все здесь тебя хотят, — сказал мне вчера воевода плесковского ополчения. — Не любят у нас нурманов. Я сам их не люблю. Но ты — другое дело. Ты ж не только нурман, но и варяг. За тебя и Трувор и Ольбард слово сказали. А, главное, я сам я знаю, каков ты, а уж прочих вразумлю, Волох мне в том послух.

Годом ранее плесковского тысяцкого Става звали попросту: Ставок Пень. Но уже тогда он вполне успешно возглавлял здешнее ополчение, гордо именуемое ратью. Вот только ополчение оно ополчение и есть, как бы оно не называлось. Ратиться эта рать может разве что с такими же кое-как обученными ратниками. Еще смердов пугать или на стенах стоять, если стены достаточно высоки и крепки. Ставок Пень уже был уполномочен городской старшиной быть над этой ратью воеводой.

Почему он? Может, родня у него в городе сильная. А может как раз наоборот: не было за ним никого и городские кланы выбрали нейтрала, чтобы никто не получил преимущества.

В то время вникать в это мне было ни к чему, хотя и без того понятно: преимущество в первую очередь получал сам Ставок, ведь во время боевых действий в распоряжении Пня оказывалось несколько сотен пусть и слабо обученных, но бойцов.

Чтобы сразу внести ясность: Пень — это не обидно. Это основательность и крепость. Он и был таким: здоровенным, основательным и накрепко укоренившимся. Такой пень — большая проблема, если он растет посреди твоего поля. А вот если посреди чужого, то на нем вполне можно и посидеть и даже пообедать.

Ставок и был тогда таким пнем в общественном пространстве относительно молодой плесковской демократии.

Был.

Пнем.

А потом этот пень выдал мощный побег, превратившись в могучее древо в самом центре поля, с коего кормилась городская старшина.

А все потому, что Ставок Пень обзавелся вторым из важнейших политических аргументов: деньгами. Первый, сила, у него уже имелся как результат воеводства. Но это ведь только в сказках имеющие деньги уговаривают солдата им служить. По факту если ты сумел разбогатеть, значит сила у тебя уже имеется. Однако в мире, где деньги и власть еще не стали синонимами, настоящий воин, даже потеряв все ценности, по-прежнему богат. Навыки, связи, слава, все это отлично монетизируется. Но только если сила — твоя собственная, а не заемная. Когда Став уходил освобождать новгородцев от нурманов (по официальной версии), сила у него была заемная. Выданная на время городским руководством. А вот когда он вернулся, то отозвать у него полномочия стало намного сложнее. Потому что Ставок Пень только выглядел туповато, а на самом деле попросту изображал из себя «своего парня», завоевывая симпатии ратников. И завоевал. А почему бы и нет, если рать, даже не повоевав практически, обзавелась неплохой добычей. Это же идеально для бывшего смерда: хапнуть чужое без риска получить железо в организм. А еще Ставок активно завязывал правильные отношения с разными полезными людьми. И что особенно важно: с тем, к кому плесковичи бежали в случае проблем, с которыми не могли справиться. Ставок Пень сумел глянуться сначала изборскому воеводе, а потом, с его подачи, и моему тестю.

И последнее стало самым весомым аргументом для провозглашения Става тысяцким, то есть первым среди условно равных плесковских старшин. Нет, у каждого из этих уважаемых граждан, уже именовавших себя на новгородский лад вольными боярами, имелись и деньги и собственный воинский контингент. Но ведь именно тысяцкий рулил той частью городского ополчения, которое носило грозное имя плесковских ратников. И которые теперь, после упомятнутого выше «освобождения» Новгорода от нурманских захватчиков, готовы были идти за удачливым воеводой хоть куда.

Освобождать — это декларативно. А по факту: плесковичи рассчитывали немного прибарахлиться, под шумок пограбив новгородцев, которых не сказать, что любили. И им здорово повезло, что я тогда встал тогда между ними и хирдманами Скульда Сутулого. Наименование «ратники» только формально отделяло подчиненных Става от ополчения обычного — мужиков с топорами и рогатинами. Три десятка хирдманов уложили бы три сотни этих героев минут за десять.

Но — обошлось. И прибарахлились и шкурки свои сохранили в целости. А когда после тех событий на Ставка упал благосклонный взгляд моего тестя, князя Трувора, то стал Ставок Пень тысяцким Ставом, верным сторонником Трувора и моим фанатом.

Фанатом он, впрочем, стал раньше. Еще во время новгородского, так сказать, стояния, когда мы с ним обменялись ложками, и мой дар оказался существенно дороже. А если к ложке прибавить то, что я — ярл, зять Трувора, полноправный член варяжского братства и так богат, что могу три таких Плескова оптом купить, то вполне понятно, почему тысяцкий Став искренне болеет именно за мою команду.

— Многие шуметь против тебя станут, — предупреждал он меня по-дружески. — Но ты, княже, не серчай и в вече не встрявай. Большина за тебя будет. Кто за меня, кто за Трувора — все мы твои. А мы и есть Плесков. А кто против кричать станет, запомни таких и когда придут к тебе подлещиваться, а они придут, так ты им не верь!

Мог бы и не предупреждать.

С местным самоуправлением я знаком. Новгород научил. А тут наверняка еще хлеще. В Новгороде-то персональный укоротчик имеется, Рюрик. Причем с момента основания. А здесь город старый, древний, можно сказать, если учесть время основания поселения. И князей Плесков поменял с пол-дюжины только за последние пару десятилетий.

Хотя надо отметить, что в последние годы Плесков буквально воспрял. Стены новые, народу раза в два, а то и в три больше, чем было когда мы здешних в лоно князя Гостомысла возвращали. Тогда князь Рюрик еще Хререком-ярлом именовался, а я был простым дренгом в его хирде.

Ладога ослабла и Плесков воспрял. Связано это или нет, не знаю, да и какая разница? Окреп Плесков и соответственно расширил сферу интересов. Лапу наложил на все, до чего эта лапа может дотянуться. В первую очередь на большие озера, которые были интересны не только плесковичам, но и чуди всяческой, эстам, ливам, латгалам…

Потому и нужен Плескову свой персональный князь.

Да, так считали не все. Кто-то как раз с этой чудью и вел дела. Кто-то боялся за собственную самостоятельность или просто жадничал: ведь с князем и делиться надо и часть государственных функций придется ему передоверить.

Была, была оппозиция. Однако меня торжественно заверили: все схвачено. Князю — быть. И быть этим князем мне.

— Я на вече не приеду, — предупредил Трувор. — Иначе найдутся такие, кто станет меня в князья кричать. А так не должно. Кто за меня и без того твои, ведь ты мне зять, это всем известно. Потому те, кто за меня, за тебя встанут.

Итог: в самом Плескове конкурентов у меня не будет. А если со стороны появятся желающие вокняжиться, то перебьются. Мы сами их и перебьем. Мой хирд по здешнему уровню — великая сила. Даже если половина уйдет на Селунд зимовать, оставшейся с лихвой хватит. А если в состав защитников включить городское ополчение, уровень которого я намереваюсь подтянуть, то следующим летом могу хоть со всей своей командой в вик уйти: город будет в порядке. Таков был план.

Жизнь показала: неправильно я в тот момент мыслил, но в свое оправдание могу сказать: это потому, что недооценивал экономико-политическое значение Великого озера, которое в будущем поименуют Чудским.

Но это случилось намного позже, а в тот вечер перспективы выглядели вполне радужными.

— … Просто слушай и смотри, — старательно растолковывал мне Став уже по третьему разу. — И своим никого рубить не давай и сам не руби. Чтоб крови меж нас не быть.

Мы оба понимали: мой хирд может здешнюю вольницу играючи раскатать. Особенно, когда мы уже внутри стен.

Но мы же не грабить пришли, а править.

Потому я «не встревал». И вышло все именно так, как мне обещали.

— … И клянемся в том пред богами нашими, Волохом и Хорсом! — заключил Став, и спутники его в два голоса поддержали лидера, а длинноволосый волох вскинул руки и заблажил скороговоркой, надо полагать, убеждая своего бога стать свидетелем договора, который мы окончательно согласовали еще вчера.

Моя очередь.

С коня слезать я не стал. Извлек оба своих клинка: Вдоводел и Последнюю Слезу, вскинул над головой и тоже торжественно поклялся Перуном, Тором и Ньёрдом, что беспощадно порублю всех, кто злоумышляет против, а тех, кто за, наоборот, буду всячески защищать. За ежегодную плату и регулярное довольствие для меня и моей дружины, а если придется вести активную оборону на чужой территории, то делиться добычей с плесковскими воинами, если те (под моим командованием, разумеется) примут участие в замирении. А если нет, так нет.

А потом был княжий пир. По-настоящему княжий. Целых семь дней пировали. Всем обществом. Заодно и праздник урожая справили. И свадеб сыграли не меньше дюжины. Сьели-выпили столько, сколько Плесков и за месяц не потреблял. Тут и ярмарка подоспела, на которую не только плесковичи, но и соседи съехались. Себя показать, людей посмотреть. Меня, в первую очередь. И на хирд мой, который теперь на словенский лад дружиной именовался.

Посмотрели. Впечатлились. Я не стеснялся, товар, так сказать, лицом показывал. А лица у моих хускарлов, прямо скажем, не благостные. И на устроенных силовых состязаниях они были вне конкуренции. Как и мои стрелки.

Соседей у Плескова, как отмечено ранее, дофига. И в большинстве — не словенского корня. И боги у чудинов этих свои, и обычаи. Но способ достичь консенсуса, как говорят ромеи, универсален для всех. Например, показать, как брошенное Стюрмиром копье расщепляет столб, стоящий в тридцати шагах.

Никогда прежде я не давал княжьих пиров. Но мне понравилось.

А особенно понравилось моему брату Медвежонку.

Потому что давал пир князь.

А оплачивал город.

Кроме призов, само собой.

Однако призы за всяческие воинские достижения достались исключительно моим дружинникам, то есть по сути в семье и остались.

В общем все прошло мирно. Покалечили всего четверых, да и те не городские. А до смерти не убили вообще никого. Во время праздника.

А вот после — да. Случилось нехорошее.

Не все разъехавшиеся гости повели себя на теперь уже моей земле правильно. Некоторые решили, что закон и порядок следует соблюдать лишь ввиду городских стен.

И пока мои воины отдыхали после пиров, подвигов и старательного улучшения здешней демографии, а я искренне радовался, что они в процессе никого не пришибли, нехорошие гости моего города пролили кровь тех, кого я несколько дней назад поклялся защищать.

Нехорошо получилось.

Славные мы сидим за столами, пьем, поем и веселимся, а бывшие гости нашего города в это время режут моих данников.

И весть об этом, что особенно обидно, приходит ко мне тогда, когда белокурая головка Зари лежит на моем мускулистом плече, а я сам досматриваю не какой-нибудь кошмар из тех, что мне время от времени снятся, а чудесный предутренний сон о первой моей супруге, любимой моей Гудрун Сваредоттир, которую я уже год как видел только во сне.

Порву тварей.

Эсты.

То, что племя это поганое, я был в курсе. И на море они безобразничали и на суше. Скандинавам если и уступали, то только в масштабе. А здесь просто нагадили, причем походя. Возвращались с ярмарки, куда ездили скорее всего с разведывательными целями, и в первый же день пути повстречали возчиков плесковских с зерном.

Дальше — плохо. И причины этого «плохо» неизвестны. Может, эсты хотели купить зерно как фураж, да не сторговались, а может сразу решили заплатить железом. Результат одинаков: возчиков перебили и покидали в овраг, воз и лошадку забрали и преспокойно продолжили путь.

И сошел бы им с рук разбой, если бы в селении, куда они по пути заглянули переночевать, не признали и воз и украденную лошадку как имущество одного из своих родичей.

Разговор с конокрадами везде и всюду короток: веревка. Различие только в том, за что вешать: за шею или за ноги.

Справедливо, да. Но вышло все опять по-плохому. Мужички местные решили, что сами эту справедливость причинят. А может на имущество эстов позарились.

Так или иначе, но посылать за воями они не стали.

И в результате потеряли четверых.

Эстам тоже досталось. Было их восемь, осталось шестеро. И только потому что двоих застали врасплох в конюшне, где они лошадей обихаживали.

А вот когда мужики сунулись в дом, то получили жесткую ответку. И осознали, что вестника в Плесков отправить придется. Что и сделали незамедлительно.

Со слов гонца казалось, что ситуация патовая. Мужиков в селении десятка два. Бою не обучены, но из луков стрелять и с рогатиной управляться, способны. На охоту ходили неоднократно.

Эсты же, как и большинство здешних торговых людей, специализировались как раз не по зверям, а по людям. И луки у них тоже были, причем получше, чем у плесковских данников.

В принципе эсты могли бы и на прорыв пойти и даже успешно, однако хитрые смерды подсуетились: увели из селения всех лошадей, и своих и эстских. На паре тех лошадок гонец в город и прискакал.

Итог: эсты сидят в доме, потребляют хранящиеся там запасы и ждут. Мужики в дом не суются и тоже ждут. Нас.

— Смерды бестолковые, — ворчала Заря, одеваясь. — Подняли бы десяток дренгов и довольно. Зачем сразу к князю бежать?

— Так это…

Искуси, которому выпала незавидная участь нас разбудить, старательно смотрел в пол. Будь на месте Зари другая, варяжонок ее бы уже глазами съел: красива моя жена и беременность фигурку ей не испортила. Так, животик немного обозначился.

Однако пялиться на Зарю Искуси не рисковал, несмотря на то, что она, привычная к жизни среди воинов, его ничуть не стеснялась. Вспыльчивый норов дочери Трувора в хирде знали всею И от беременности ее нрав не улучшился. Опять-таки я рядом. Вдруг решу, что мой дружинник на мою жену с вожделением смотрит? Меня самого хирдманы вспыльчивым не считают. Для острых реакций у меня Медвежонок есть. Но я же вождь. Причем вождь с очень хорошей памятью.

В общем, докладывал мне Искуси, старательно не поднимая глаз, пока Заря не подпоясалась.

И когда он договорил, стало понятно, почему уровень проблемы сочли достаточно высоким, чтобы меня разбудить.

Мужики убили на конюшне только одного эста. Второй смылся.

Вскочил на неоседланную лошадь и дал деру.

— Скорее всего к своим поскакал за подмогой, так здесь думают, — завершил историю Искуси. — У них дальше по дороге, поприщах в трех острог стоит. Туда и побежал.

Что ж, теперь понятно, почему эсты решили отсидеться. Подмоги ждут.

— В остроге что? — уточнил я.

В отличие от Зари, которая охотно влезала в любое приключение, у меня все еще имелось большое желание скинуть проблему кому-то из подчиненных и спать дальше. Похмелье, опять-таки. Организм у меня крепкий, но неделю пировать даже для него утомительно.

Мечталось выпить капустного рассолу и завалиться обратно в постель.

— Медвежонок что? — поинтересовался я.

— Ходили к нему, — ответил Искуси. — Спит. С девками двумя. Девок разбудили, а его…

Продолжать варяжонок не стал.

Будить берсерка, который не просыхал много дней, и спит так крепко, что не заметил ухода девок, все равно что в берлогу спящего медведя голышом сунуться.

— Воевода здешний?

— Став-то? Этого первым разбудили. Но идти без тебя не хочет. Говорит: в остроге дружинники князя эстского, до полусотни.

Неслабый расклад! В каких-то ста с небольшим километрах от Плескова — малая крепость вероятного противника. И никто не чешется.

— Став говорит: договор у них с князем Трувором, кому с кого брать, — пояснил Искуси. Подумал немного и добавил: — Был договор.

Понятно, что был. Теперь я тут главный. А со мной договора нет. Но будет. Наверное.

А боец — молодец. Знал, какие вопросы я стану задавать и подготовился. Добрая смена растет.

Все. Теперь от рейда не отвертеться. И поспешить надо. Селение стоит равноудаленно и от нас и от острога. Если оттуда успеют раньше, совсем нехорошо выйдет. А ведь могут и успеть, если мы промедлим. Тем более у беглеца преимущество, хотя и небольшое: часа три.

Зато у эста один конь, а у парня, что к нам прибежал, два. И у нас по два будет, когда к селению пойдем.

— Виги буди, Искуси, — распорядился я. — Пусть поднимет и соберет четыре… — Нет, не наберет он четыре. После недельной-то пьянки: — … Два десятка стрелков. Одвуконь. Припас на два дня скажи ему взять людям и лошадям. И ждать в готовности.

Так, а кого из тяжелых с собой прихватить? Медведя в берлоге тревожить не будем. Тьедар? Тоже нет. Шесть дней петь и пить — это тяжко. Умаялся скальд. Оспак? Этого можно. И тоже пару десятков в той же комплекции. Парус — хольд не особо инициативный, но опытный. Сообразит, кого взять. Еще что? Местные. Став не спит, уже хорошо. Его тоже возьму. Он воевода. Ему положено.

— Вихорьку скажи: Оспака разбудить и ко мне.

— А ты куда нацелилась? — я повернулся к Заре. — Досыпай иди.

— С тобой поеду, — решительно заявила супруга, наматывая на голову наскоро заплетенные косы.

Настоять или нет? Черт с ней, пусть едет. Когда у нее такое лицо, лучше не спорить.

Я вздохнул и потянулся за рубахой.