Йоль пришел и прошел. Я встретил его в Изборске. Славно было, но тяжко. Варяги любили и умели праздновать… насыщенно. И сейчас я смотрел на расшитые узорами заячьи рукавицы с опушкой, в которых прятались мои руки, лежащие на луке седла, и радовался, что руки больше не дрожат.

Нет, мы не только жрали и пьянствовали. Еще поохотились недурно: двух мишек взяли и одного зубра. Причем зубра добить мне предоставили. Правда, бык к этому времени уже совсем плох был. Даже Волк мой, появившись на пару секунд, тут же пропал. Неспортивной ему такая охота показалась. И мне, в общем, тоже. Если вспомнить, как мы с ним в снах резвились.

Ну и, понятно, всякие игры настоящих мужчин, в которых я тоже не особо блистал, потому что бороться мне как князю невместно, а рисковать здоровьем в групповых состязаниях я посчитал глупым.

Трувор, надо отметить, мою позицию разделял. Ритуалы, судейство, раздача плюшек — это да, а перетягивание каната, швыряния бревен и катание на оных — без него.

А вот молодежь наша резвилась от души. В мячик молодежную сборную Трувора сделали вчистую. Немолодежную тоже, но с большим трудом. Причем теперь уже костяк у нас нурманский был. Однако все аккуратно. Даже не сломал никто ничего.

На состязаниях из лука Вихорек сделал всех. А Заря на меня обиделась, потому что ей я участвовать не разрешил.

Уделили время и политике.

В гости к Трувору приехал Харра. Почетный гость от Ольбарда Синеуса. Сам князь, понятно, остался в Белозере. Там тоже Солнцеворот отмечали, а князь, как водится, в этом процессе главный.

Оба, и Трувор и Харра, мою политику в целом одобрили. Трувор только отметил, что укрощение Елдеты — не лучший вариант. Он был неплохим буфером между Плесковым, Изборском и разнообразной чудью. Однако варяги согласились, что в моей ситуации другого выхода не было. Или ты нагнешь или тебя.

Что же до Свендела, то оба варяга его знали неплохо. А еще лучше его папу, Пцемысла, которого охарактеризовали одинаково: хитрый, подлый, очень опасный. Свендел пошел не в папу, а в маму, которая у него из семьи какого-то доблестного конунга с запада, коий приходился Свенделу дедушкой. Настолько доблестного, что княжича в честь дедушки на назвали.

Оба, Трувор и Харра, посочувствовали мне, когда я сказал, что обещал плесковичам большие озера от посторонних оградить. Больно хлопотное это дело. Слишком уж много на эти водоемы желающих.

Одна радость, сказал Трувор, все эти чудинско-эстско-гало-латские племена меж собой не особо дружны.

Это изборский князь так полагал. Я — нет. Острог, который мой братец захватил, как раз такими «недружными» и был возведен. Когда светит триста процентов прибыли, старые распри побоку.

Впрочем, Трувор и Харра меня заверили: в случае чего я могу на них рассчитывать. Чай, не чужие.

Зашел разговор и о моем потерянном острове.

— Летом туда схожу, — сообщил я. — Погляжу, как на моей земле свеи обустроились.

Оба варяга понимающе хмыкнули. Однако в этом направлении помощи уже не обещали. Белозерский князь смотрел не на север, а на юго-восток, в сторону Волги. А моему тестю я был полезен здесь, а не где-то там на Балтике. Он очень конкретно точил зубы на Полоцкое княжество.

Отношения Полоцка и варягов были испорчены еще в те времена, когда мы капище под Смоленском пограбили и ни с кем не поделились. Княжич Чесна, который на пару с полоцким воеводой, свеем Анудом, сейчас фактически правили в Полоцке, поскольку папа Чесны был сильно нездоров. Сам Чесна когда-то показался мне неплохим парнем, но власть портит человека. И как обидели его, он не забыл, хотя обидели его не столько мы, сколько Рюрик, который просто грамотно перевел стрелки. Что-то, а разделять он умел.

Однако обижаться на Рюрика было в разы опаснее, чем на меня и Трувора. Поэтому с Рюриком Полоцк дружил, а с Трувором — нет.

Теоретически, объединившись, мы могли бы Полоцк взять. Но только теоретически. Рюрик, который сам не так давно планировал захватить эту ключевую позицию, однозначно дал понять Трувору, что теперь Полоцк в союзе с Новгородом, с которым традиционно был на ножах с самого его основания. Но Новгород — это северная база самого Рюрика. Против своего бывшего конунга ни Трувор, ни Ольбард воевать не желали. Они желали воевать вместе с ним, потому что полагали самым удачливым в нашей компании. Вот только с кем? Киев и так у Рюрика, считай, в кармане. Хузары? Прошлым летом я на них поглядел и даже пощипал немного втихаря. Но именно что втихаря. В Диком поле Рюрик им — не ровня.

Оставались ромеи. Крымский полуостров, к примеру. Но это тоже так, гипотетически. Нужной информацией я не владел. Как и Трувор и Ольбардом. Хотя они были уверены, что Рюрик найдет, кого пограбить.

Ну, их право.

Я бы, может, тоже на юг сплавал «за зипунами», как говорили дальние предки моего папы. Поторговал, чем удастся: медком или железком копейным. Но это потом. Когда в Плескове моя власть незыблема станет.

— Княже!

Верховой. Заполошенный, но довольный, ишь лыбится. Осадил коня прямо перед мордой Ворона. Пришлось и мне вожжи натянуть, чтобы мой жеребец не отреагировал на неуважение по-свойски.

И кто это у нас? Имени не помню, но личико знакомое. Кандидат в дренги из плесковских новобранцев.

— Говори!

Отрок, продолжая довольно скалиться, принялся докладывать.

Став его послал. ЧП у него. Вернее, у нас. А доволен гонец, потому что думал: до самого Изборска ему скакать, а я, оказывается, уже рядом.

— Разбойники у нас завелись, княже! Люди добрые пропали!

Тю! Я думал, что-то серьезное, а тут такая фигня.

Подробностей гонец не знал.

Ладно, разберемся.

Я придержал коня, поравнявшись с санями, на которых ехала моя жена.

— Вперед поскачу, — оповестил я ее. — Надо. Старшим Вильда оставлю.

Заря надула, было, губки, но потом решила не возмущаться. Все равно в седло я ей сесть не разрешу.

— Надо — скачи, — милостиво разрешила она. — Скажи там: пусть мне воду согреют. Замерзла я.

Неправда. В меха она упакована с ног до головы, ветра в возке нет, да и мороз слабенький, градусов пять минус по Цельсию.

— Непременно скажу. И воду согреют, и постель нашу.

— Главное, чтоб не ты с девкой какой ее согревал! — фыркнула Заря.

Это беременность. Ревность Заре не свойственна. Была. Надеюсь, как родит, успокоится. Тем более изменять ей я не собирался. Некрасиво изменять жене, которая носит твоего ребенка. Ну разве что с другой женой. Или с официальной наложницей, которой я так и не обзавелся.

Интересно, что там за разбойники такие, что даже Стег с ними справиться не может?

Разбой на санном пути — это ожидаемо. Где купцы, там и грабители. Самим купцам этот аспект торговли прекрасно известен, посему они заранее сбивались в большие поезда и с приличной охраной. А при острой необходимости могли и дружинников нанять.

Однако охрана — это расходы и расходы немалые. При том, что путь в Плесков и обратно и так не самый перспективный. Поэтому если на нем еще и лихие люди шалят, у гостей торговых возникает естественный вопрос: а на фига нам рисковать и ехать в Плесков, если по пути еще и грабят?

Этот момент я учел и меры принял: мои дозоры ездили вверх и вниз по Великой, присматривая за порядком. А к большим санным поездам я прикомандировал собственных бойцов, которым велел действовать грамотно. Пара всадников — впереди, а сам отряд — позади поезда, с отставанием в полкилометра. И при остановках на постоялых дворах мои дружинники тоже не дремали: всех, кто утекал оттуда под покровом ночи, отслеживали. Результат: две банды вредных людей стали безвредными. То есть мертвыми. Базы их мои тоже обобрали, окупив все текущие и будущие расходы, потому что банды эти «кормились» разбоем уже не первый год.

Однако если с большими караванами дела наладились, то с теми, кто отправлялся в дорогу малым числом, все было не так радужно. В течение месяца пропали три купчика из плесковских.

Именно эту весть принес мне гонец.

Перед тем, как идти к плесковскому воеводе, я задал соответствующий вопрос Стегу Измору. И не напрасно. Черниговец был в курсе. И даже провел определенные следственные мероприятия, установив примерный отрезок Великой, на котором и пропадали мои подданные, не пожелавшие или не способные отстегнуть за участие в торговом поезде.

Дружинные патрули проехались по опасному участку туда-сюда и никого не обнаружили. Ни пропавших купцов, ни их имущества, ни татей-безобразников.

Стега это не удивило. Меня тоже. Тот, кто грабит одиноких купцов, на дружинников не полезет.

Можно было выделить десяток и патрулировать опасный участок на постоянной основе, но я счел этот подход нерациональным. У меня не так много людей.

Посему на следующий день после возвращения я собрал совет и сам внес предложение:

— Ловим на живца.

Оживились.

— Я пойду! — немедленно заявила Заря. — На меня клюнет!

Клюнет наверняка. Но рисковать беременной женой я не собирался. О чем и сообщил немедленно расстроившейся Заре.

— Надо кого-то из молодых, — сказал я. — Такого, чтобы мог изобразить богатого и наглого юнца из купеческих, которого папка решил проверить на оборотистость: дал товар, деньги и отправил к старому торговому партнеру, а может и родичу, скажем, в Полоцк.

— Лучше — Новгород, — внес поправку Стег. — Так привычнее.

— Пусть будет Новгород, — согласился я. — Подберешь подходящего, Виги?

— А что подбирать? — удивился Вихорек. — Я и пойду. Я и есть такой наглый юнец.

В точку. Возражений у меня не нашлось. Ну кроме нежелания рисковать сыном. Но последнее — не аргумент. Рисковать — его профессия. И надо признать: из всего нашего молодняка именно для Вихорька риск наименьший. Потому что он — лучший.

— Ябиря за ним отправлю, — произнес Стег, со значением поглядев на меня.

Мол, за сына не тревожься. Присмотрим. А понадобится и вытащим.

Ну да. Богатый купеческий сынок — это не только ценное имущество, но и не менее ценная тушка, за которую папа наверняка заплатит. За живого.

Осталось обсудить конкретику.

Уже на второй день Вихорек пожалел, что предложил себя как приманку. Ехать купцом было скучно. Даже оружием поиграть нельзя, не то что поохотиться. Санный путь по реке однообразен. Всех развлечений: следить, чтоб на камни санями не наскочить. Но это дело холопье.

Снег впереди, снег вокруг, под конскими копытами же снег. То шагом, то мелкой рысью. Сани бегут не так, чтобы споро по свежевыпавшему. Эх, сейчас бы туда, в лес. На лыжах пробежаться, меж деревьями, что от снега ветками скрипят. Следы поискать звериные.

Мечталось: на берлогу наткнуться и мохнатого поднять.

Да хоть глухаря стрелой сбить, все веселей. А тут едешь да едешь. И словом не с кем перекинуться. Спутники — не братья-хирдманы. Пара холопов, да пара ратников плесковских, которых воевода Став дал. Кто таков Вихорек, ратникам не сказали. Велели сопровождать, угождать и блюсти. От кого эти двое ратников-ополченцов его, Виги-Вихорька, княжича, защитить способны? Ну разве от той лисы, что на бережок выбежала и на людей глядит.

Скорей бы уж те тати разбойные напали, что ли, и скоморошество глупое закончилось.

Вихорек потрепал коня по заиндивелой гриве, тот повернул голову, глянул умным глазом, фыркнул. Ему тоже скучно тащиться шагом по мягкой пороше. Хотелось — в рысь, а то и в галоп. Вихорек чувствовал коня и его томление. Конь тоже чувствовал всадника, и всадник это знал.

— Только ты меня и понимаешь, — тихонько проговорил Вихорек на языке франков.

Это отец так подсказал: учить коня франкским словам, чтобы только хозяина и разумел.

Заканчивался второй день пути. Минувшей ночью остановились на постоялом дворе, хозяин которого, увидав тяжелый кошель с серебром, знатную шубу и прочие выдающие богатого купца вещи, угождал, как мог. Угощал лучшим, девку молоденькую справную послал постель греть. Постоялый двор был волочанский. Зимой смердам работы нет, так что они всякому приработку рады. К примеру, купца заезжего ободрать.

Эти не ободрали. Спокойная ночь вышла. Вихорек с девкой потешился, потом выгнал ее, засов заложил и скамьей привалил. Откроется дверь скамья упадет с грохотом и будет всем весело.

Не было татей. И веселья тоже.

Вихорьку предстояло ехать дальше…

И он выехал с рассветом, разминувшись во дворе с дюжиной конных гридней, которые как раз во двор и въезжали.

Все сделали вид, что незнакомы. Вихорек только взглядом встретился с Ябирем, коего Стег поставил старшим. Знаками обмениваться не стали. И без того все ясно.

«Здесь они пропадали, — сказал отец, обозначая на бересте не слишком длинный отрезок санного пути. — Четыре поприща. Три постоялых двора. Может, там их и убили. Но, может, и на пути напали. Потому не расслабляйся. Случайной стрелой и лучшего поранить можно».

Вихорек не спорил. Кто ж спорит с таким отцом, как у него? Но про себя все же посмеивался. Откуда тут возьмутся те, кто его, хольда, воина старшей гриди стрелой достать смогут?

А вот он — сможет. Лук его у седла, в небольшом простом налуче, обшитом оленьей кожей. Зимний лук, такой мороза не боится. А обе тетивы — за пазухой в тепле. Накинуть — пара мгновений. Еще мгновение — стрелу наложить. От одного берега реки до другого — двести-триста шагов. Стрелка углядеть в голом зимнем лесу — проще простого. Нет, кабы тот стрелок был сам Виги, тогда другое дело. Он бы в снегу еще загодя себе нору сделал в правильном месте. Чтоб только встать да бить. И снег бы тоже загодя с веток стряхнул, а птиц к себе приучил, крошек насыпал, чтоб не всполошились. Но то воин, а то тати.

Однако что бы Вихорек не думал об отцовских словах, а исполнять должен. Потому меховой капюшон на голову не накидывал, а только шапку соболью, такую, что ни смотреть, ни слышать не мешала. И хоть головой не вертел, а видел все впереди и вокруг, а сзади велел одному из ратников зырить. Для того и на сани плесковича посадил.

И во дворе волочанском тоже был осторожен. Сел в правильном месте, меч в ножнах с пояса снял и на стол рядом положил, рукоятью к себе. Ножны простые, как раз для такого дела. Но меч — сам по себе меч. И никто прошлым вечером его повадке не удивлялся. Ну хвалится юнец мечом, что тут необычного?

Длинный скучный день между тем заканчивался. Солнце уже коснулось снежных макушек на закате. И как раз вовремя потянуло дымком. Второй ночлег уже близко.

Не он один учуял кров: позади громко заговорили спутники, лошадка, что тянула сани, побежала веселей, и жеребец Вихорька обрадовался и перешел на рысь.

Так, рысью, обогнав сани со спутниками, Вихорек и взошел по тропе на высокий берег, а затем — в распахнутые ворота.

За воротами — двор, расчищенный от снега, и дом гостеприимный, сложенный в лапу из толстых бревен, меж которых торчал черный мох. Добрый дом, на каменных опорах, с двускатной крышей, что закрывала не только сам дом, но и конюшню рядом. Конюшня немаленькая, с десяток лошадей точно поставить можно.

А вот сараи в стороне, отдельно. И хлев. И остальное. И всё — под белыми снежными одеялами.

Угрозы Вихорек не заметил. Хоть в самом дворе снег убран, но на крышах нетронут, и между строениями тоже. И узкие оконца в доме затянуты бычьими пузырями.

Но это так он оценил, по привычке. Если здесь живут те самые тати, то нападут они не сейчас, а ночью, когда гости заснут. Во всяком случае сам Вихорек на их месте действовал так.

Двор был пуст. Других гостей не видно. Хозяев тоже. Две кудлатые псины зашлись лаем, но издали. К жеребцу не сунулись, умные.

В ворота въехали сани. Сидевший на них ратник тут же соскочил, настороженно оглядываясь. Второй тоже вертел головой в поисках подозрительного. Ну, ну. Если бы в доме была засада, этих бы уже положили.

Растворились двери над невысоким крыльцом и в проеме появился бородатый муж поршнях, портах и рубахе с вышивкой. Поверх рубахи — меховая безрукавка, перехваченная поясом, на котором среди прочего наличествовал большой нож в чехле, чтоб никто не усомнился: свободный человек, не холоп.

— Ужин, ночлег! — надменно бросил Вихорек, слезая с коня. Именно слезая, а не стекая, как привычно. — Лови!

И бросил бородачу серебряк, который до хозяина двора не долетел, упал на снег.

Тот нахмурился, но все же наклонился, поднял монету…

И лоб его разгладился.

Монета была римская, полный милисиарий. Этого хватило бы, чтоб заплатить за постой большого поезда, а не единственных саней, четырех коней и пяти человек.

— Коням воды. И зерна принеси. Мои холопы их сами обиходят.

И ничуть не сомневаясь, что все сказанное будет исполнено, демонстративно придерживая левой рукой ножны меча, двинулся в дом. Так, словно он сам был тут хозяином.

Бородач посторонился. Крепкий муж. Покрупней Вихорька. Руки на виду держит, а вот глаза он прячет. Почему?

Вихорек попытался оценить по движению: насколько смерд опасен, но не получилось. Бородач полшага сделал и замер.

Вихорек прошел мимо, оставив его за спиной.

Что тот ударит в спину, Вихорек не опасался. На глазах у плесковских ратней вряд ли рискнет. А рискнет, так у Вихорька под шубой и рубахой из цветной шерсти — кольчуга двойного плетения. Да и шапка у него непростая: сверху соболем крыта, а внутри — шелом железный, прикрытый с изнанки войлоком и шелковой подкладкой. Красивая шапка, высокая, богатая. С виду и не скажешь, что снасть воинская.

Вихорек перешагнул высокий порог и остановился, привыкая к полутьме. Если внутри его ждал враг, то сейчас самое время ударить.