(Взгляд сквозь время)

Назавтра я ничего не спросил у Петра. Я вообще не помнил этого завтра. Точнее, день этот остался у меня в памяти, но это был не мой день. Помню, как встал, побрился, и, брызгая лицо одеколоном, вяло отметил, что флакончик допотопный, с пульверизатором. Похлопывая по впалым щекам, любовался собой, тоже как-то лениво, будто спросонья, отмечая, что это не моё лицо. В зеркале – квадратном, в деревянной раме – отражался незнакомый мужчина. Я видел костлявое лицо, серые глаза, прямой, тонкий в переносице нос и тонкие губы. Жёсткие волосы пепельного цвета, будто присыпанные пылью, топорщились ёжиком. И самодовольная улыбка, которую хотелось смыть или стереть хорошим ударом кулака. Если бы не эта улыбка и выражение лица, то незнакомец немного бы походил на меня, по крайней мере, овал лица. Скулы, нос, линия бровей немного отличались от моих, но эти различия были такими, какие бывают у близких родственников. Но когда человек прикасался к щекам опасной бритвой, соскабливая со щёк щетину, я чувствовал лезвие на коже и внутренне подбирался – никогда раньше не брился такой.

Раздался сильный стук в дверь, кто-то настойчиво, пожалуй, даже панически, тарабанил. И тут же в распахнувшуюся дверь вбежал солдат, начал рапортовать, но сорвался на крик:

– Товарищ майор, это… Короче, дежурный послал. Машина ждёт!

– Та-а-ак, боец, а ну-ка вышел и зашел как полагается, по уставу! – Я развернулся, надел гимнастёрку с белоснежным подворотничком, отметив, что на погонах майорские звезды. Офицерский ремень с портупеей бросил на стол и прошёл к сейфу за оружием. Достал пистолет ТТ, проверил обойму, положил в кобуру. Опять постучали.

– Разрешите войти, товарищ майор! – В голосе солдата слышался страх, и «товарищу майору» этот страх понравился. Мне же, разделившему его чувства, довелось испытать такую гадливость, будто прикоснулся к чему-то мерзкому, гнилому и дурнопахнущему.

– Входите! – Майор снял с вешалки полушубок, надел, привычным движением застегнул портупею, проверил, как лежит оружие. – Что у вас там приключилось?

– Товарищ майор! – Рядовой вытянулся по струнке. – Дежурный по гарнизону капитан Свиридов срочно требует прибыть в штаб!

– Я сегодня жену встречаю, так что скажи Свиридову, пусть сам разбирается.

– Там труп обнаружили, и возможно, имел место побег. Дежурная смена поднята по тревоге, патрули усилены. Производится перекличка спецконтингента! – оттарабанил солдатик – молодой, с едва пробивающимся пушком над верхней губой.

– Что ж ты мне сразу не сказал?! – заорал я, вылетая из дома. Посыльный едва успел отскочить, пропуская меня… или майора?.. – Гони на место происшествия! Ничего там не трогали?

– Нет, – ответил солдат, запрыгнув на место водителя.

Труп лежал недалеко от дороги, и яркая, красная с жёлтыми цветами рубаха убитого сразу бросилась в глаза, выделяясь на белом снегу кровавым пятном.

– Что медики говорят?

– Под утро убили, часа в три, в четвёртом, но экспертизу не делали, вас ждали, товарищ Жатько, – ответил лейтенант медицинской службы.

Жатько… (или я?) подошёл ближе.

– Господи, – выдохнул он и перекрестился. – Господи… – И тут же замер, испугавшись – доложат начальству, что он крестился, – выговор обеспечен.

Работая в особом отделе, он многое повидал – но такое… Я вместе с майором Жатько рассматривал труп, и мои мысли переплетались с его мыслями порой так, что уже сам не мог различить, где я, а где он.

Похоже, что несчастного сначала долго рвали клыками, драли когтями, потом из разорванной грудины вырвали сердце – оно лежало неподалёку, и, мне показалось, ещё билось. Голова – оторванная не человеком, нет, так человек бы не смог, – откатилась на обочину. Глаза открыты – в них застыл ужас. Лицо перекошено, рот открыт. Будто умер раньше, чем его разобрали по запчастям – от ужаса, увидев нечто, чего вообще не должно быть на свете. Нечто такое, что мы наблюдаем на экранах во время просмотра фильмов ужасов. Там, как подумалось мне, столкнувшись с инопланетным монстром, толпой живых мертвецов или просто червяком гигантских размеров или ещё каким насекомым из тех, что любят использовать в качестве страшилок режиссёры, люди тоже падают замертво примерно с таким же выражением лица. Будто человек в последнее мгновенье познал беспредельный ужас… Хотя нет, не то… страх Господень – да, это подойдёт лучше. Именно так: страх Господень…

– Б-ррр, – майор Жатько потряс головой, не понимая, откуда взялись такие мысли, заозирался – не сказал ли он это вслух?

– Диверсанты? Или медведь-шатун? – предположил пожилой лейтенант.

– Опознали? – спросил Жатько, проигнорировав вопрос.

– Никак нет! Проводится следственное мероприятие. Проводится перекличка спецконтингента. Предполагается, что кто-то из зеков.

– Какой зэк, к чёрту! Вы на одежду посмотрите!

– Значит, диверсанты, – кивнул головой подошедший к ним старший лейтенант Пахомов из оперчекотдела.

– Шатун, медведь-шатун, – ответил Жатько. – Люди на такое не способны.

Я прекрасно понимал, почему ему пришлось так ответить. Следствие не будет рассматривать версию нападения на человека… кого?! Непонятно кого! В этом мире всё должно быть правильно и логично, а в лесу нет таких хищников, которые вот так технично, со знанием дела, могли разодрать человека. И на собак не свалишь. Нормальная должна быть собачка – интеллектуальная. И анатомии человека обучена – вон как грамотно расчленила беглеца.

– Так, похоже, зубами рвали, – подал голос лейтенант медицинской службы. – Я не эксперт, но клыки сантиметров двадцать длиной… Это что за зверюга такая?

– Поройся в Красной книге – может, найдёшь. Спишут на серийного убийцу, подыщут подходящего психопата, осудят пожизненно – и все довольны.

– Виталий Сергеевич, с вами всё в порядке? – особист подозрительно посмотрел на майора.

– А?.. Вы о чём?.. – Жатько будто очнулся. – Так! – заорал он. – Где оцепление местности?!! Где поисковики с собаками?! Когда будут результаты переклички спецконтингента?! Дежурный! Какие меры приняты?! – Командовал майор, уже представляя, как по раскрытии этого дела он получает давно причитающиеся подполковничьи погоны, а там, чем чёрт не шутит, дорастет и до полковника.

Подъехала крытая машина, из фургона выскочили два солдата с собаками. Собаки, срываясь с поводков, взяли след. Скоро чёрные солдатские полушубки мелькали далеко меж деревьев.

– Вы сами-то в это верите? – Пахомов посмотрел на разделанный труп и отвернулся.

– Кому какое дело, во что я верю? Главное, чтобы начальство поверило. Ты, Пахомов, нагнись-ка, у покойничка из руки клок шерсти вытащи.

Кисть была накрепко сжата в кулак. Меж пальцев торчали волосы – короткие и жёсткие, словно иглы. Серые. Особист нагнулся к трупу, с трудом подавляя рвотные позывы, разжал уже окоченевшие пальцы.

– Волк? – несмело спросил сержант.

– Может быть, – ответил Жатько, потирая плешь на затылке. Он не помнил, кто вырвал клок его волос. Когда ложился спать – всё было в порядке, а проснулся – голову ломит, будто после хорошего удара, и клок волос выдран, местами содрана кожа. Хорошо, под шапкой не видно. Жатько усмехнулся – надо же, сам себя определил в подозреваемые.

Прибыли эксперты. Майор бросил ещё один взгляд на покойника – яркая рубашка, теперь превратившаяся в лоскутья, была украшена смешными пуговицами – Жатько отметил, что у покойника при жизни был довольно своеобычный вкус. На одной оставшейся пуговице – пластмассовой, яркой – странный рисунок, который больше подошёл бы для женской одежды. Красные розочки на белом фоне. «Безвкусица, – подумал Жатько, но тут же одёрнул себя: – О вкусах не спорят, тем более с покойником». Он зачем-то нагнулся и поднял пуговицу. Нагнулся тогда, когда все отвернулись – в придорожных кустах что-то ухнуло, и ветер полыхнул пеплом. Бросил его в людей – пахнущий человечиной пепел. Время будто замерло – так, как замерли люди, скованные непонятным, совершенно нелогичным для оперативников ужасом. Этого мгновенья хватило, чтобы Жатько сунул пуговицу в карман. На него почему-то общее оцепенение не распространялось. Майор выпрямился и прислушался – вой в темноте леса стал громче. Тем не менее Жатько расслышал – не ушами – сердцем – Маланья…

Маланья-а…

Маланья-а-аааааааааааааа…

Жатько зажал руками уши и закричал, закричал так дико, будто почувствовал близкую смерть. Будто это он лежал на обочине дороги расчленённым трупом. Он вдруг ощутил весь ужас, который испытал несчастный, убегая от огромного зверя, будто выпрыгнувшего с экрана телевизора, из кадра какого-то американского блокбастера… Майор схватился за голову и заорал:

– Какой блокбастер?! Какой телевизор?! Какие психопаты?! А-ааааа!!!

– Виталий Сергеевич, Виталя, – тряс его Пахомов, забыв о субординации.

Жатько, орущего благим матом, затолкали в одну из машин «скорой помощи», и с трудом подавив сопротивление – трое бравых ребят едва уложили его на каталку, – вкололи в вену что-то, что мгновенно сделало его счастливым и ничего не чувствующим.

В себя пришёл он нескоро. Я, Яков Гмелин, непонятно как оказавшийся здесь, будто сверху наблюдал за просыпающимся майором. На кровати с железными спинками, куда его положили солдаты, он провалялся часа два. Потом, очнувшись, прошёл к столу и сел на стул с высокой спинкой. Так он сидел долго. Просто сидел. На улицу не то что выходить – смотреть не хотелось. Шторы наглухо задёрнуты, ни лучика не пробивалось в полутёмную комнату, освещённую лишь маленькой настольной лампой. Жатько тупо смотрел на стол, на горстку ярких пуговиц, аккуратной пирамидкой возвышающихся на столешнице – шесть штук. Седьмая, подобранная возле трупа, всё ещё лежала в кармане.

– Господи… – билось где-то в мозгу, но никак не могло вырваться наружу. Будто кто-то, кто рассыпает пепел, пахнущий человечиной, наложил на его уста печать молчания…

Девять съеденных людей за восемнадцать дней…

Жатько пытался вспомнить, что он делал в эти дни, – и не мог. Будто кто-то всемогущий стёр его память. Стёр память, но зачем-то оставил пуговицы с рубахи убитого на его столе. Как они попали сюда? Как?!!

Боже…

Боже…

Он попробовал помолиться, но вдруг вместо «Отче наш» с его губ сорвались совсем другие слова:

– Боже… Будь ты проклят!

– Я схожу с ума, – сказал вслух майор, – я схожу с ума… Это не мои слова, не мои мысли, это не я… Это не я! Это не я съел того человека… Не я! Слышишь?! И не я притащил сюда эти проклятые пуговицы! Не я… не я… не я…

Он сидел на старом обшарпанном стуле и будто молитву повторял и повторял:

– Боже… это не я…

Но где-то глубоко внутри он слышал совсем другие слова.

– Ты, милок, ты!

– Будьте все прокляты! – заорал Жатько и тут же умолк, услышав лязг ключей в замке. Кто-то по-хозяйски открывал дверь.

Он замер, подобрался, почему-то ожидая, что сейчас войдёт женщина в белом балахоне и обязательно с косой.

– Ну, почудил – и хватит, – скажет она, улыбаясь редкозубой улыбкой во весь голый череп. Жатько подумал, что он даже не будет сопротивляться.

Дверь открылась, и майор тяжело вздохнул – гостья была не той, которую он сейчас просто жаждал увидеть. Всего-навсего Валька – его любовница, бывшая. Он вдруг вспомнил, что попросил приготовить дом к приезду жены. И забрать свои вещи.

Валентина была дамой претенциозной, но у неё совершенно отсутствовало чувство меры. Вот и сейчас, взглянув на обилие цепочек на её тонкой, но почему-то в складках дряблой кожи, шее, Виталий Жатько почувствовал непонятное раздражение. Ему захотелось запустить пальцы в эти складки и сильно сжать. Сжать так, чтобы услышать хруст позвонков – прежде чем она начнёт верещать. Она не говорила, а именно верещала каким-то промозглым, скрипучим голосом. Голосом затяжного дождя, как не раз отмечал Жатько. Так же занудно и так же бьёт по мозгам. Я разделял его мысли, его чувства. Ненависть, тряхнувшая майора, больно обожгла мою душу. Как мне захотелось проснуться… Боже, как же мне захотелось проснуться!

– Поздравляю, – Валентина была на удивление подавлена – в её голосе Виталий не уловил обычного ехидства.

– С чем? – спросил он скорее по инерции. Каким-то непонятным образом он знал ответ. Сейчас она скажет, что он сошёл с ума.

– С тем, что ты сошёл с ума, – проскрипела Валька. Майор хмыкнул.

– Я только вещи соберу, – пискнула бывшая любовница; этот писк больно резанул по ушам – будто гвоздём по стеклу чиркнули.

– Собирай, – безразлично сказал он, не двигаясь с места. Взгляд снова потянулся к пуговицам и замер – бессмысленно и обречённо.

Жатько подумал, что старуха с косой была бы всё же более желанной гостьей. Ещё, отметив собственное безразличие, не удивился столь быстрой смене настроений – минуту назад готов был разорвать Вальку в клочья…

– Виталичка, – всхлипнула Валька, – Виталинька, у нас же любовь была, я думала, мы распишемся. Зачем ты это сделал?

– Что? – глухо пробубнил Виталий.

Валентина скинула кофточку – только сейчас он заметил, что воротничок наглухо застёгнут – и удивился. Это вместо обычного декольте?

– Ты не опускай взгляд, не опускай! – в голосе подруги слышались истерические нотки – она явно собиралась устроить скандал.

– Ну… – он посмотрел на неё и безразлично пожал плечами, – и что?

Весь торс Валентины покрывали синяки – такие остаются после укусов. Два особенно страшных украшали – майор усмехнулся этому сравнению – её дряблую черепашью шею. Ещё два огромных, уже лиловых кровоподтёка светились над ключицами.

– Кто тебя так? – Майор постарался не рассмеяться – понимал, что она обидится, но не смог удержаться от улыбки. Почему-то подумалось, что её обида немного встряхнула бы его, только вот не хотелось слушать Валькин скрипучий голос.

Но она всё-таки закричала:

– Ты! Что, решил поразвлечься напоследок? Да?! А если я в партком заявлю?

– Ты дура, Валентина. Ты что, забыла, кто ты такая есть? Дочь врага народа и тебе бы на спецпоселение отбыть в Нарымском крае! А ты на секретный объект пробралась, да не куда-нибудь, а контролёром, к спецконтингенту. И благодаря бдительности майора Жатько разоблачена, а вместе с тобой ещё большое шпионско-диверсионное кубло. Говори, Валенька, правду. Кто тебя так разделал?

– Ты, – с ненавистью выдохнула Валентина.

– Я?! – сквозь равнодушие пробилось удивление. Он отметил это состояние и где-то внутри порадовался – значит, ещё может что-то чувствовать.

– Накинулся на меня, как зверь дикий – всю искусал, – причитала Валька, скидывая в большой фанерный чемодан вещи. Она вытаскивала их из шифоньера и почему-то каждой тряпкой утирала слёзы. – Я тебе всю свою жизнь отдала, думала, нормальный мужик, а ты… Ты – псих, псих, псих! Ещё и расписался в Москве, мне даже слова не сказал…

Она упала на колени и зарыдала, уткнувшись носом в вязаную кофту.

Жатько слушал её вой и думал, что если сейчас завоет он, то Вальку просто сдует ветром. Убежит и даже про тряпки свои забудет.

– М-мо-ю люб-бимую кофточку… – Дальше было нечленораздельно, похоже на «О» и «У» одновременно, но слово «дурак» у неё выговорить получилось. – Все пуговицы оторвал! А она, знаешь, сколько стоит?

Жатько пожал плечами – думать, каким образом она зарабатывает на столь дорогостоящие вещи, не хотелось.

Господи, сколько у неё там одежды? Сколько ей надо времени, чтобы оставить его в покое? Он поднял руку и потёр проплешину на затылке. Перед глазами всплыла отделённая в локтевом суставе рука с клоком серой жёсткой, словно иглы, шерсти в окоченевшем кулаке…

– Что, не нравится? – в голосе бывшей подруги снова появился яд. – Если бы я тебе космы не вырвала, сожрал бы наверное… О Боже! – она упала на колени и прижала к лицу изуродованную кофточку. – О Боже….

Потом вдруг вскочила и, достав что-то из сумочки, бросила в лицо любовнику. Он машинально схватил и похолодел – это был клок его волос, завёрнутый в марлечку. Его серых, жёстких волос. Он рассмотрел даже кусочки кожи, прилипшие к корням.

– Если бы не вещи, я бы не пришла, – устало сказала Валентина, – и кофточку изуродовал….

Она положила кружева на стол, расправила – и Жатько увидел остатки той самой блузки, которая всегда заводила его. Почему-то, когда Валька надевала её, он зверел от желания.

«Вот и озверел окончательно», – подумал он и снова хмыкнул. Как реагировать на обвинения, не знал. Сам-то обвинил себя намного жестче, намного серьезнее… Майор чувствовал, что что-то не укладывается в его больных мозгах. Что-то не то. Он тупо смотрел на единственную сохранившуюся пуговицу – белую, с ярко-красной розой. Жатько с трудом отвёл взгляд и уставился на дырки – остальные пуговицы были вырваны, что называется, с мясом. Он насчитал шесть дырок. Седьмая пуговица каким-то чудом, на одной ниточке, удерживалась в низу ряда.

– Прощай, – сказала Валька. Она вытерла нос тыльной стороной ладони и высокомерно посмотрела на Жатько сверху вниз. – Хорошо, хоть пуговицы не выбросил… – сгребла их со стола, все шесть. – Лечиться тебе надо, Виталя, – сказала она и вздохнула с облегчением – её вещи, вопреки опасениям, оказались в целости и сохранности.

Валентину передёрнуло, она вспомнила, как Виталий вчера кинулся на нее, и почувствовала озноб. Ей было жалко Жатько, он сидел на стуле такой потерянный, что на мгновенье Валя почувствовала искушение подойти к нему, обнять и поцеловать в макушку, как раньше. Но сдержалась, бросила на стол ключи и, резко развернувшись на каблуках, процокала к двери, волоча по полу чемодан. Лязг захлопнувшегося замка вывел Жатько из оцепенения. Он вздрогнул. Посмотрел на дверь – впервые осмысленным взглядом. Потом сунул руку в карман и тупо посмотрел на пуговицу – такую же, как на Валькиной блузке. Пуговица, которую он подобрал на месте происшествия.

– Крыска, – сказал Жатько и сам же поразился ненависти, прозвучавшей в его голосе. Валька действительно была похожа на крыску. На крысу не тянула – так, белёсая, красноглазая крыска.

Он встал, бросил пуговицу на стол, прошёл на кухню. Открыл кран и надолго присосался к струе – очень хотелось пить. Только когда утолил жажду, Жатько понял, что он не один, что рядом кто-то есть.

– Яков! Яшенька! – звали его старческим голосом.

– Кто здесь?! Кто здесь?!! – заорал он, глядя в зеркало. – Валька?… Ты?.. – Жатько оглянулся – может, Валентина не ушла и стоит за спиной – но в комнате никого не было. Он снова бросил взгляд в зеркало и, побледнев, поднёс дрожащую руку ко лбу – перекреститься: из зеркала на него смотрела Валентина, такая, какой она станет лет через восемьдесят или сто. Дряхлая, морщинистая, седая, но всё равно узнаваемая.

– Крыса… – с ненавистью прошипел майор и, сорвав умывальник, висевший рядом с водопроводными кранами, плеснул воду в зеркало. Вода раздробила отражение старухи на множество осколков, стёрла, но её дребезжащий, режущий уши голос ещё звучал:

– Яша, Яшенька… возвращайся, голубчик!..

* * *

Вздрогнув, я несколько раз моргнул и не удивился, обнаружив себя в комнате, очень похожей на ту, в которой только что находился вместе с майором Жатько. Та же кровать с железными спинками, зеркало в обшарпанной деревянной раме на стене, крепкий стол, стулья с высокими спинками. Добавились разве что рамки с фотографиями.

– Ну, слава богу, ожил!

Я оглянулся – отодвинув занавеску на дверях, в комнату заглянул Петро.

– Куда б он делся! – устало ответила стоявшая у кровати старушка.

Она была маленькая, сухонькая, в белой косынке на редких седых волосах и на редкость неприятная. Казалось, кошмар продолжается: будто любовница Жатько, белёсая и сморщенная, теперь уже не крыска, а крыса – красноглазая, остроносая, с тонкой приподнятой губой над выдающимися вперёд резцами, выпрыгнула из жуткого видения в нашу реальность, в наше время. Выпрыгнула, постаревшей лет на сто. Я, застонав, сел. В голове туман, в ушах звон, тело ломит так, будто в одиночку разгрузил состав угля.

Старуха сняла передник, бросила его на спинку кровати и, подойдя к эмалированному ведру, стоящему на скамье, зачерпнула ковшиком воды. Напившись, посмотрела на меня, но ничего не сказала, только укоризненно покачала головой. Прошла с ковшиком к зеркалу, плеснула на него воды и, тихонько всхлипнув, прошептала:

– Виталинька…

– Что случилось? – спросил я, сделав вид, что не расслышал бабкиного шепотка.

– Тебя вчера нашли – сидишь, будто замороженный, в люксе, и смотришь в зеркало. Егорыч тебя в больницу хотел, а я сказал, что лучше к Балашихе отвезти. Она знахарка местная. Быстро управилась, – затараторил ботаник.

– Ну да, где уж быстро? – возразила старуха. – Всю ноченьку отчитывала, сама едва Богу душу не отдала.

Я встал, сделал два шага к двери. Закружилась голова, качнуло. Инстинктивно упёрся в стену и угодил ладонью в рамку с фотографиями. Глянул – и замер: из-под пальцев на меня смотрели холодные глаза человека, которого только что видел живым, только что был с ним – или им. Ткнув пальцем в фотографию, спросил:

– Кто это?

Старуха, шаркая тапочками по полу, доковыляла до меня. Встала, долго вытирая фартуком лицо. Мне показалось, что вместе с каплями пота по впалым щекам катятся слёзы.

– Жатько, – шевельнулись тонкие губы. – Он у нас майором был, – ответила Балашиха, опустив руки к животу, но не выпуская край ситцевого фартука. – В пробном коммунизьме. А потом разжаловали его. Ехать ему некуда было, он тут и остался. После катастрофы разжаловали. Хорошо, хоть не посадили. Так он сам потом повесился. Ну да Берия к тому времени из доверия вышел. Не до него было, а так бы посадили.

– А это? Рядом с ним, женщина? – поинтересовался я, отметив, что симпатичная, улыбающаяся девушка с шапкой чёрных кудрей и ямочками на щеках удивительно похожа на мою мать.

– Жена его, Варвара… Царствие ей небесное, – и старуха заплакала. Слёзы ручьём текли по дряблым обвисшим щекам, но она, будто не чувствуя этого, не вытирала их. Только иногда вздрагивала, когда капли попадали на руку. – Бедная девочка… Дочку родила и умерла. А майор зверь был… ох и зверь…

И, глянув в зеркало, вдруг закричала:

– Да оставь ты меня! Оставь, Христа ради! Сгинь… Сгинь, сказала… Убивец!