– Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити, – тихо произнесла я.
Достав из кармана катушку, я медленно ее размотала. Шерстяная нитка цвета золотарника, грубая и потертая от долгого использования, обвилась вокруг пальца.
– Магия, – продолжала я под завороженным взглядом дюжины девочек и четверых мальчиков, – великий уравнитель. Мы, быть может, всего лишь маленькая благотворительная школа, но магия, что мы можем сплести, столь же истинна и сильна, как у величайших прядильщиков Англии или даже всего мира. Магия – наше право. Это сила, которую никто не может у нас отнять.
Мои пальцы изгибались и скользили, сплетая нить в узоры, знакомые мне как стук собственного сердца. Вокруг и поверх, сквозь и под нити натягивались и занимали свои места, и, закончив узор, я направила магию через кончики пальцев.
Сердце сжалось в болезненном спазме.
Когда в груди закололо, я подумала: Нет. Только не снова.
Превозмогая головокружение и боль, я заставила себя собраться и направила энергию в «колыбель для кошки». Нить начала светиться.
Ученики привстали за партами, сжимая в руках свои катушки и широко распахнув глаза. Это младший класс, большинство только начинали постигать магию прядения. Но они быстро научатся. Мои ученики всегда быстро схватывали; все они – выжившие, изгои и отверженные, которым приходилось бороться и сражаться за каждый день, за каждую горбушку хлеба, за каждый теплый уголек в зимнюю стужу. Казалось, совсем недавно я сама сидела среди них – в бесформенном коричневом платьице, с распустившимися косами, – отчаянно жаждущая магии, которую плела для нас наша учительница, строгая старая сестра Элизабет.
Большинство этих детей сами станут учителями. Девочки – гувернантками у детей побогаче, немногие мальчики – военными. Они передадут все, чему я их учу: вышивки и переплетения, узлы и узоры. Им предстоит скромная жизнь, но по крайней мере, с магией под рукой у них будет шанс. Как и я сама, без магии они были бы ничем. Брошенными созданиями в мире без любви, вышвырнутыми на самое дно. Магия – единственная их надежда, равно как и моя.
Когда магический узел был завершен и симметричная сеть раскинулась у меня между ладоней, магия высвободилась, и с потолка начал падать снег. Дети радостно закричали, вскочили на ноги и подняли руки. Снежинки таяли у них на ладонях, и они с восторгом слизывали прохладную воду.
Чтобы скрыть дрожь в руках и слабость в коленях, я тихо прислонилась к стене. Сердце в груди сжималось с немым укором, и, прежде чем осмелиться поднять голову, я дождалась, пока пульс успокоится.
– Сестра Роуз?
Я взглянула вниз, на кудрявую голову передо мной. Каролина. Одна из новеньких. Она потянулась и ухватилась за край моего передника. Снежинки обрамляли ее личико, цепляясь за нежные прядки рыжеватых волос у висков.
– С вами все в порядке? – спросила она.
– Конечно, – солгала я.
– Опять сердце?
– Все будет хорошо. Возвращайся на место, дорогая.
Она вприпрыжку пошла назад. Я выпрямилась и попыталась улыбнуться, но тут услышала шаги позади. Обернувшись, я увидела в дверях сестру Агату. Она смотрела на меня, и в ее серых глазах читался укор.
– Сестра Агата! – окликнула я ее, ненавидя отчаянную нотку в собственном голосе. – Минутку!
Но она уже ушла. Я успела заметить, как на ее губах застыла жестокая усмешка.
Я не могла бросить класс, чтобы побежать за ней, хотя ледяной ужас уже впился ножом в живот. Сколько она успела увидеть? О чем она теперь думает?
– Все в порядке, – прошептала я. – Все в порядке.
Вернувшись к классу, я успокоила детей и отправила всех по местам. Лица у них были раскрасневшиеся, глаза сияли. Они уже вытаскивали свои пяльцы и начищали иголки. Усердно следуя указаниям, дети проворно вдевали иглы в натянутый на пяльцах муслин и выводили обратно. Это были еще не заклинания, просто базовые стежки, которые они позже соединят в настоящие магические узоры. Я ходила между рядами парт, поправляя их работу. Маленькие пальцы ловки и быстры – сказываются и юношеская гибкость, и живой ум. Комнату наполнил мягкий, успокаивающий звон иголок о наперстки.
Дверь в класс отворилась, и в комнату вошла круглолицая женщина с румяными, как яблочко, щеками; ее юбки и плотно облегающий чепец были покрыты вышивкой. Я выпрямилась, а дети все разом вскочили на ноги, застыв в почтительном поклоне перед своей настоятельницей.
– Доброе утро, матушка Бригитт, – затянули дети, и я по привычке забормотала вместе с ними, словно снова стала девятилетней девочкой, втиснутой в один из этих крошечных стульев.
– Сестра Роуз Прайор, – произнесла она, сияя улыбкой. – Не присоединитесь ли вы ко мне в моем кабинете? Сестра Агата подменит вас на занятиях до конца дня.
У меня внутри все упало. В комнату бесшумно проскользнула сестра Агата, бросив мне быструю ехидную улыбку. Выходя из класса и прижимая руку к бешено колотившемуся сердцу, я даже не удостоила ее взглядом.
Словно осужденная, я проследовала за матушкой-настоятельницей в ее кабинет. По левой стене коридора тянулся ряд небольших запотевших окон, выходящих на хаотичную сутолоку Пай-стрит. Там толпились нищие, воры и отчаявшиеся души: одни приходили выпросить каплю магии, другие – кусок хлеба, третьи преследовали куда более темные цели. Благотворительная школа Перкинс ютилась в тени своей старшей и куда более престижной сестры – Вестминстерской школы прядения, с ее знаменитым аббатством и угрюмыми сестрами, что сидели за станками, вплетая в узоры молитвы Мойрам. Те, кому не находилось милостыни там, часто прибивались к нашему порогу. И как присягнувшие последовательницы ордена Мойр, мы с сестрами обязаны были помогать им, как только можем.
На мгновение мой взгляд зацепился за высокого мужчину, прислонившегося к стене кабака напротив. Его взгляд скользил по зданию школы, а глаза были бледными, как снег.
В груди кольнуло. Я судорожно вдохнула и ухватилась за подоконник.
– Сестра Роуз, – позвала настоятельница из дверей своего кабинета. – Прошу вас.
Я взглянула на нее, но не смогла вымолвить ни слова. Кровь отхлынула от лица, оставив сердце биться где-то за ребрами.
Это не может быть он. Это невозможно.
Я снова выглянула в окно и увидела, что мужчина исчез.
Или, скорее всего, его там и не было.
Прошло двенадцать лет, напомнила я себе. Он не вернется.
Но, переступая порог кабинета матушки Бригитт, я с трудом переводила дыхание. В комнате было прохладно, несмотря на слабый огонь в почерневшем камине. Но этот холод ничто по сравнению с леденящим ужасом, охватившим меня при мысли, что я могла мельком увидеть это лицо – красивое, жестокое, невозможное лицо.
Он не вернется.
Каменные стены кабинета настоятельницы, казалось, сдвигались, нависая надо мной; грубые старинные балки, поддерживавшие низкий потолок, отчаянно нуждались в лакировке. Комната выглядела опрятной, но повсюду высились ящики с нитками и муслином, пяльцами и сломанными станками – все пожертвованное, все потрепанное и требующее починки. По меркам школ ордена Мойр, наше заведение было одним из самых маленьких и бедных и существовало лишь за счет благотворительности.
Матушка Бригитт сидела у камина на своем жестком деревянном стуле. На воротнике поблескивал вышитый серебряной нитью узел-трилистник – символ нашего ордена и знак ее сана. Три петли символизировали трех Мойр, бесстрастно наблюдающих за нами из-за своих небесных станков.
Трилистник на моем воротнике был вышит простой синей шерстью, но он был для меня драгоценнее золота.
– Напомните, сколько вам было, сестра Роуз, – начала она, – когда вы пришли в орден Мойр?
– Восемь, – тихо ответила я. – Сразу после того, как мою тетю поместили в лечебницу.
– Ах да. И сестры привели вас сюда, в школу Перкинс. Вы жили на подаяния, как и другие наши скромные ученики.
Я кивнула, чувствуя, как горят щеки. Над ее креслом висел выцветший гобелен с изображением Мойр за станками. Я попыталась отвлечься, следя взглядом за их знакомыми фигурами. Светловолосая Клото вытягивала из своего веретена нить, которую отмеряла темноволосая Лахесис. А иссохшая Атропос, в черном платье и вуали, нависала с ножницами в руках, готовая в любой миг перерезать нить какой-нибудь беспечной жизни. Выражение ее лица было спокойным, но решительным.
Из трех богинь лицо Атропос всегда завораживало меня больше всего. Сегодня я почти чувствовала ее дыхание у себя на затылке, и тело напряглось в ожидании решения. Оборвут ли эти ножницы мою нить?
– Вы были большим благословением для нашей школы, – продолжала матушка Бригитт. – Именно поэтому мне так горько слышать, что ваш недуг не проходит.
Я перевела взгляд на лицо настоятельницы.
– Благодарю за заботу, матушка, но, уверяю вас, я в порядке.
– Боюсь, сестра Агата свидетельствует об обратном. Я уже в третий раз вынуждена говорить с вами об этих болях в груди.
Она изучала меня, хмуря брови.
– Они случаются, только когда вы направляете магию?
Я сжала губы, подавив бесполезный протест.
– Да.
– И начались они?..
– Год назад, матушка.
Как я уже говорила ей прежде и как она, несомненно, помнила. На самом деле я ощущала их и раньше, но до определенного времени мне удавалось игнорировать боль. Меня вдруг охватило желание начать доказывать ей, что мое положение не столь ужасно, как ей может казаться.
– Моя магия никогда не была особо сильна. Но я с лихвой компенсировала это учебой. Я была первой в классе, кто запомнил все пятьсот восемьдесят узлов «Ньютоновского канона». Я была единственной, кто справился с Гордиевым узлом.
– И тем не менее, – сказала матушка Бригитт, постукивая пальцем по подбородку, – ваша магия угасает.
Я покраснела, опустив глаза на руки.
– Я все еще могу сплести почти все, что пожелаете.
– Тогда сделайте это.
– Прошу прощения?
Матушка настоятельница улыбнулась.
– Сплетите для меня. Сейчас. Вы ведь знаете все пятьсот восемьдесят ньютоновских узлов. Попробуйте, скажем, номер двести четвертый.
– Это я смогу.
Я кивнула, обретая уверенность. Ньютоновский узел номер двести четыре – это «колыбель для кошки», мой конек. Я положила полено из корзины с дровами на камин, намереваясь расколоть его надвое, ведь Ньютон двести четыре – заклинание рассечения.
Горчично-желтая нить разматывалась с легким шелестом. Я откусила зубами нужную длину, связала ее в широкую петлю и пропустила между пальцами. Волокна легли в промежутки, натянутые и вибрирующие, словно жаждавшие начать.
Один вдох – чтобы унять нервы.
Еще один – успокоить пальцы.
И затем я начала.
Плетение давалось мне легко и быстро. Узел был сложным, но это меня не пугало. В нем сорок один шаг, но уже за считаные секунды я дошла до середины. Между моими руками формировалась сеть, то ослабевая, то натягиваясь по мере того, как я плела все быстрее и быстрее. Матушка Бригитт согласно кивала, следя глазами за каждым моим движением. Но, как бы искусна ни была моя работа, я знала: оценивает она не это. Эта часть никогда не составляла мне труда.
Исполнение заклинания состояло из двух шагов – сначала плетение, затем магия. Сперва нужно было создать границы заклинания, узор, который оно примет, а затем наполнить его энергией, чтобы оживить. Нить жаждала быть сплетенной, она подгоняла меня, и мои пальцы двигались едва ли не быстрее мысли, повинуясь глубокому инстинкту, жившему во мне с детства. Еще маленькой девочкой я могла увидеть плетение один раз и в точности повторить его на следующий день. У меня был талант к узорам, и слава Мойрам, иначе я бы никогда не справилась с учебой. Пожалуй, я слукавила, сказав, что моя магия никогда не была сильна.
Просто еще годы назад я научилась творить с глотком магии больше, чем иные с полной чашей.
Когда все было готово, я замерла; яркий луч, пронзивший витражное окно, озарил магический узел и превратил желтые волокна в золото. Пылинки медленно опускались сквозь геометрические промежутки в плетении, сверкая в солнечном свете.
– Аккуратно сделано, – сказала матушка Бригитт. – Но в вашем мастерстве, впрочем, никогда не было сомнений. Пожалуйста, продолжайте.
Я замешкалась, сделав несколько глубоких вдохов, и приступила ко второй стадии. Но с каждым вдохом и выдохом мое сердце билось все чаще, трепыхаясь, как пойманная моль.
Не испорти все, Роуз.
Не саботируй сама себя.
Ты же пережила два года мучений от тети и двенадцать лет изнурительных уроков и бесконечной практики не для того, чтобы теперь споткнуться.
Я вспомнила любимую первую строку «Вестминстерского руководства по плетению»: «Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити».
Я закрыла глаза, выдохнула в последний раз, а затем открыла внутри себя все каналы, шлюзы и пути и потянулась.
Живая энергия пульсировала в папоротниках, расставленных за столом настоятельницы. Она струилась в плюще, обвивавшем внешнюю стену. Она бурлила во мхе меж брусчатки двора. Даже здесь, в самом сердце Лондона, среди камня и кирпича, жизнь била ключом. И, отозвавшись на мое прикосновение, она потянулась ко мне в ответ, живая и любопытная. Я вбирала ее, обвивая свой разум, будто наматывая шерсть на веретено, и собрала в отдельные пряди.
Но этого оказалось мало.
Сердце уже сжималось от боли. Это словно пытаться вдохнуть, когда чья-то рука сжимает горло. Я тянусь, чувствую энергию вокруг, но не могу вобрать достаточно. Кожа покрылась липким потом; если мне суждено провалить испытание, тот вот он, момент провала. На этом все всегда и рушится.
Не в этот раз.
Не в этот раз, умоляю, Мойры!
Открыв глаза, я выдохнула и попыталась направить ту скудную энергию, что удалось собрать, в натянутую между ладонями нить. Магия хлынула из сжимающегося сердца, выжигая меня изнутри.
На мгновение кончики пальцев вспыхнули светом, который перекинулся на нить.
А затем свет погас.
Внутри все сжалось от паники. Нет, нет, нет!
Я отчаянно ухватилась за расползающиеся пряди энергии, но было уже слишком поздно. Они разорвались, словно паутина на ветру, и магия высвободилась из меня беспорядочным вихрем, пронесшимся по кабинету. Бумаги на столе взметнулись вверх, а пепел в камине поднялся облаком, заставив матушку Бригитт закашляться.
Она достала свою нить и быстро сплела успокаивающее заклинание, которое вернуло пепел обратно в камин, словно обратив время вспять. В этом хаосе я дрожа опустилась на колени.
– Я могу попробовать снова, – прошептала я. – Если немного подождать, все получится.
Я подняла взгляд на матушку Бригитт. Она, должно быть, увидела в моих глазах неприкрытое отчаяние, потому что лишь вздохнула и покачала головой, откашливаясь в платок.
– Сестра Роуз, мне жаль.
Грудь сжалась, перехватывая дыхание.
– Жаль?
– Жаль вас. Нашу школу, которая так много потеряет. Нельзя отрицать, что вы необычайно искусны в технике. Давно у нас не было столь способной учительницы. Но даже самые изящные плетения в мире бесполезны, если вы не можете наполнить их магией.
– Но я могу, – прошептала я.
Это пройдет. Непременно должно пройти. Я не из тех, кто высоко метит. Я не мечтаю вышивать для королевы или сражаться в рядах Телариев. Не стремлюсь сидеть за станком в Вестминстерском аббатстве. Я просто хочу учить. Помогать таким же девушкам, как я, найти свою дорогу в жизни. Только этого я всегда и хотела.
– Прости, дорогая.
Матушка Бригитт поднялась. Голос ее был тверд, но жалость в глазах оказалась страшнее любой боли. Так смотрят на пациента, когда болезнь оказывается серьезнее, чем он смел предположить.
– Боюсь, у меня нет выбора, кроме как…
– Мне просто нужно время! – выпалила я, прежде чем она успела произнести самые страшные слова. – Отдохнуть, восстановиться. Пожалуйста, матушка.
Она сжала губы, словно борясь с собственной совестью. Я застыла, впившись взглядом в ее лицо, не смея дышать в ожидании решения. Глаза ее, глубоко сидящие в сетке морщин, смотрели цепко и ярко. Я держала спину прямой, изо всех сил стараясь не выдать отчаяния. Но лгунья из меня никудышная.
– Эта школа – мой дом. Вся моя жизнь.
В немой мольбе я сложила руки на коленях ладонями вверх. На запястье, где задрался рукав, блеснул маленький белый шрам.
– Время, значит, – наконец сказала она, и мои веки дрогнули от облегчения. – Годичный отпуск. Однако, если боли после этого не пройдут, боюсь, мне не останется выбора, кроме как исключить вас из ордена.
Я сглотнула подступивший к горлу ком. Год. Я рассчитывала на неделю, месяц от силы, но год… И все же это лучше альтернативы – быть исключенной окончательно. А ведь она, я уверена, собиралась сделать именно это.
Она мягко похлопала меня по руке.
– Это для вашего же блага, дорогая моя. Вы играете в опасную игру. У моего дяди было больное сердце, знаете ли. Он тоже был прядильщиком. Мы уговаривали его оставить это дело, иначе он убьет себя.
Я ждала, не в силах вымолвить ни слова.
– Он не послушался, и теперь его нет в живых,– добавила матушка медленно и с расстановкой. Она пристально посмотрела на меня.– Магия, дорогая моя, не для слабых сердцем.