— Пап, я, это, мне там еще в компе пошариться надо. Ну, я пошла?

Махнул дочери. Губы заняты Иркиными губами. Дочь испарилась мигом. Привстал со стула, попытался стянуть с себя шорты. Ирка соскочила, мигом оставила меня без штанов, рукой конец поймала, в глаза мне смотрит: А дальше что? Не привыкла еще, стесняется. Сел на стул, на коленки к себе девочку усаживаю. Осмелела, направляет что нужно и куда нужно. Едва вошел, вздохнула глубоко. Девочка, из-за тебя я несколько дней пост блюду. Так что не обессудь, получишь по полной.

Ирка оказалась скороспелкой-скорострелкой. Кончила куда быстрее дочери. Или это с голодухи? Такое бывает. И вновь заскакала. Прижимаю и поглаживаю титьки, шейку кусаю легонько, целую, мочку ушка прикусываю. Изучаю девочку. Надо же знать, что ей по вкусу. А вот уж скоро и сам кончать буду. Приподнял Ирку с колен, к столу толкаю, с которого еще посуду не убрали. Просветила дочь, или сама в теме, только поняла все правильно. Улеглась грудью на стол, попку выставила, руками за противоположный край вцепилась. С азартом драл молоденькую, свежую писюлю. Уф, кончил! Поцеловал спинку, поясницу, ягодички.

— Дядь Коль, ты все?

Будто не чует. Шлепнул по попе.

— Ой! За что?

— Никаких дядей Колей.

— А как?

— Папа. Папочка. Папуля. Теперь ты сестра Нади.

Ирка попробовала, обкатывая новое слово. Хитрая улыбочка.

— А папу можно целовать?

— Нужно.

Ирка привстала на цыпочки, обхватила руками шею, целует.

Дочь вернулась.

— Ну, вы все? Или будете еще? Ирка, сдурела, шею отцу свернешь.

— Не сверну, Надь. Пап, Надь, я теперь ваша?

— Наша, наша. — Шлепнул Ирку по заднице. — Подмывайся иди, доченька.

Ирка сверкнула голой жопкой, скрылась в ванной.

Надюшка спросила:

— И как она?

— Нормально. Это ты ее подготовила?

— Пап, тут есть кто-то еще? Ревновать не буду. — Дочь засмеялась. — Ты же это хотел спросить?

— Умная ты у меня.

— Чья дочь?

— Знамо дело.

Ирка высунула голову из ванной комнаты.

— Надь, майку подай.

— Зачем?

— Ну я же голая. Одеться надо.

— А ты в ванную как пошла?

— Так.

— Вот так и назад иди. Или ты папу стесняешься?

Удар, что называется, ниже пояса. Ирка, розовая от смущения, вышла из ванны, взяла майку, начала натягивать на мокрое тело. Та прилипла. Подошел сзади, потянул майку вниз, одновременно взяв в плен титечки. Ирка замерла. Прижался к влажной попе. Потискал титечки, опустил руки, легонько сжал лобок. Ирка слегка присела, тут же выпрямилась, замерла. Смотрит на дочь. Та улыбается, молчит. Ирка потерлась задом о конец.

— Дядь…Ой! Пап, у тебя снова встает?

— На такую попку да не встать.

Дочь ржет во весь голос.

— Ирка, он может всяко. Когда несколько раз подряд, а когда и не допросишься.

Я обиделся

— И когда это я тебе, самка ты такая, отказывал?

— Пап, от самца самки и рождаются. Это я так, образно.

— Нечего девочку пугать. Ир, а ты чего майку тянешь?

— Одеться же надо.

— А-а…Я подумал, стесняешься.

Ирка рванула майку вверх, отбросила в сторону.

— Мне так ходить?

Дочь повременила, соображая. Тут же стянула майку с себя.

— Нет. Так чего-то не хватает. — Девочки замерли в ожидании. — Думаю…Думаю… Вот что я думаю: Надо бы чулочки, что ли…

Дочь тут же перебила:

— Ой, точно! У меня есть пояс и чулки. Ирк, пошли.

Только сраки голые сверкнули.

Помылся, вышел из ванной, девочки в комнате стоят, фигурки демонстрируют. Загляденье. Дочь родная в беленьких чулочках, белый поясок, резинки от пояса к чулочкам обрисовывают ягодички. Титечки поддерживаются чем-то, чему не знаю названия, но соски голенькие. На ножках туфельки на высоком каблуке. От этого ножки кажутся стройнее. Лепота! На приемной дочери все то же самое, только черного цвета. К ее темным волосам это подходит больше. Успели и намазюкаться. И когда? Собираются по утрам, так красоту наводят часа по полтора. А тут мигом. Вот что интерес делает. Переглядываются, ждут вердикт. Встал на колени, упал ниц, протянув к ним руки.

— О, богини! Позвольте мне, недостойному, прикоснуться к вашим стопам! К вам одним лишь обращаюсь и молю: не оставьте меня своим вниманием.

Развеселил девчат. Важно, насколько позволял сдерживаемый смех, подошли, взяли под руки, подняли. Кивнули и почти синхронно:

— Позволяем.

Не удержались от смеха.

— Пап, ну как?

— О-бал-ден-но!

— Ну правда?

— Дочи, не нарывайтесь. Не сдержусь ведь и поставлю вас в позу на диванчик. И буду иметь ваши киски по очереди и хором.

— Пап, ты же только кончил. Встанет?

— А вы на что? Поможете.

Всеобщий хохот. Обнял их за талии, потащил на кухню. В честь такого наряда надо выпить. Они отбиваются. И что опять не так?

— Пап! Пап! Погоди!

Остановился.

— Пап, ты говорил, что твое слово тут закон. Так? А наши слова?

— Если мысль здравая, то имеют право на жизнь и даже на преодоление моего вето. Пусть я и самодур, но вполне вменяемый.

— Пап, мы с Иркой решили, что ты тоже должен ходить в таком же виде, как и мы.

— То есть как? В кружевном поясе? В чулках?

— Нет, пап, что ты. — Смеются, представляя папу в таком наряде. — Есть для тебя наряд. Никаких кожаных костюмов из серии садо-мазо и прочего БДСМ. Все пристойно. Вот, примерь.

И протягивают пакет с одеждой. Мдя! Если это одежда, то я…А ничего так, нормально. Девчата, получив согласие, в четыре руки стянули шорты, натянули это. Все переодевание так возбудило всех, что пришлось выполнять обещание и ставить девочек раком на диване. И сношать по очереди.

Проснулся среди ночи. По краям две нимфы сопят. На эту кровать можно уместить пятерых. Прикрыл одеялом одну и другую. Грех, конечно, спать с дочками. Убивать людей тоже грех. И воровать грех. Так что мой не самый тяжкий. Положил руки, раскинув, на попки обеих. Да ну ее, всю эту мораль. Спать буду. А утром, чья первая попка подвернется, та моя. Спите, девочки, спокойной ночи.