Во сне она всегда бежала. Рвалась вперёд, в темноту, задыхаясь и складываясь пополам от боли в боку. Там, впереди, должен был быть свет, яркий и ослепляющий. Она точно это знала. Вот только ещё ни разу не смогла до него добраться.

Когда-то давно Яна читала, что потерявшие зрение в отличие от слепых с рождения, по прежнему видят сны. Она не видела. Выходит, врал тот позабытый автор, или просто она такая невезучая.

Скорее всего второе. Чем, как не невезучестью можно объяснить её появление на той остановке. Но ведь она выжила? Самым чудесным образом. Значит, всё-таки везучая? А ещё Лёша, добрый, милый и такой родной. Всё понимающий, похожий чем-то на её папу. Разве с ним ей не повезло?

— Звони мне в любое время дня и ночи, — говорил Лёша. — Хорошо?

— Хорошо, — соглашалась она. — И ты мне звони.

Яна точно знала, что он не станет тревожить её по ночам. Даже если будет совсем тоскливо. Побоится разбудить. Ей тоже не стоило. Но так хотелось услышать его голос!

«Один гудок, — решила она. — Всего один и если нет, то сразу положу трубку».

— Привет! — он как будто ждал её звонка.

— Привет! Я тебя разбудила?

— Нет. Я не спал, думал.

— О чём же?

— Да так…

— Я хотела сказать, что ты очень смелый, — Яна помолчала. — Как ты зашёл к этим парням и не испугался.

— Глупо получилось, — возразил Лёша. — Они бы и драться не стали. Геройство на пустом месте.

— Но ты же не знал и всё равно пошёл. Ты очень смелый.

— Скажешь тоже…

На заднем фоне послышался шорох, и женский голос недовольно произнёс:

— Спать не дают!

— Это Марина, — объяснил Лёша. — Подожди, я на балкон выйду.

Раздался шум открывающейся двери, Марина снова сказала что-то неприятным голосом.

— Слушаешь? — спросил Лёша.

Яне вдруг ужасно захотелось его обнять, прижаться к теплому телу и сразу же заснуть. Быть может, тогда она и добежит до того самого света.

— Представляешь, — сказала она. — Скоро первое сентября, а мне совсем не хочется учиться.

— Да кому это хочется!

— Мне раньше нравилось. Жизнь, люди вокруг, какое-то движение.

— Мы будем реже видеться, — Лёша словно прочитал её мысли. — Ой, прости. Я не нарочно про видеться.

— Ерунда, это так, фигура речи, — Яне стало грустно. Не так грустно, когда внутри всё разрывается от боли, а как-то по-мягкому, пришло спокойствие, пусть и с лёгкой горчинкой. Лёша всегда на неё действовал успокаивающе как стакан ромашкового чая.

— Интересно, — сказал он. — Почему вашу гимназию назвали Елисаветинской. В честь императрицы?

— Да нет, — засмеялась Яна. — Там другая история. Просто она расположена в здании старой усадьбы. Ей владел когда-то один князь, Волконский, кажется. И была у него дочь, Елизавета, слепая. Она погибла совсем молодой, случайно. Провалилась под лёд и утонула. От этого и пошло. Люди про неё запомнили, и когда открылась наша школа, связали одно с другим. Кстати, у нас ведь вовсе и не гимназия, а школа с длинным названием и скучным номером. Кто захочет его произносить? Даже мы сами называем себя гимназистами.

— Где же интересно она утонула? — удивился Лёша. — На вашей стороне и пруда никакого нет.

— Я же говорю, легенда. Может, и не тонула она. А, может, её и не было. Знаешь, как бывает? У нас в гимназии до сих пор говорят, что по подвалу Ванька Ключник ходит и звенит ключами. Придумать, что угодно можно.

— Понятно, — зубы у Лёши начали стучать. На балконе было чертовски холодно, но прерывать разговор не хотелось.

Яна сразу всё поняла:

— Ты там что голый стоишь? — ничуть не стесняясь, спросила она.

— Ну, не совсем.

— Беги быстро под одеяло! Иначе рассержусь!

— Как скажешь! — засмеялся Лёша, толкнул балконную дверь, но она не открылась. Что за ерунда?

— Всё, я уже в кровати, — соврал он, продолжая толкать дверь. — Лежу, греюсь.

— Я тоже лежу, — поверила ему Яна. — Расскажи что-нибудь.

— Что? — Лёша прекратил попытки, опустившись на табуретку.

— Что-нибудь. Можно стихи. Какие тебе приходят в голову?

— Мне? — он представил Яну, как сидит она на кровати, обняв руками колени и грустит. — Гумилёв приходит. Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, и руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад изысканный бродит жираф.

— Как красиво, — сказала Яна. — Как будто ты сам сочинил, прямо сейчас про меня.

Лёша пропустил несколько строф. Они не подходили к его настроению и продолжил:

— Я знаю веселые сказки таинственных стран про черную деву, про страсть молодого вождя, но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад изысканный бродит жираф.

Он замолчал. Сейчас Яна наверняка скажет что-нибудь умное. Вроде того, что у озера Чад не живут жирафы. Но она молчала. Лёша подождал ещё несколько минут и только потом шепнул в трубку:

— Спокойной ночи! — и отключился.

Он основательно замёрз. Выскочил на балкон в одних трусах да ещё и босиком. Темно, холодно и очень нелепо. Лёша поискал хоть какую-то одежду, но в его семье придерживались минимализма и кроме цветов, табуретки и пары коробок на балконе ничего не было.

Он попытался заглянуть в комнату, прижав лицо к стеклу и тут же отпрянул. Прямо напротив стояла Марина с растрёпанными волосами и, как ему показалось, безумными глазами.

— Открой дверь! — попросил Лёша.

Марина усмехнулась. Покачала головой, повернулась, чтобы уйти, но уже через мгновение подбежала и распахнула дверь.

— Ты что творишь? — зашипел Лёша, боясь разбудить отца.

— Испугался?

— Да ну тебя! — он залез в кровать, завернулся в одеяло. Хорошо-то как.

— По ночам спать надо, а не по телефону любезничать, — заявила Марина. — В следующий раз не выпущу.

Лёше очень захотелось сказать ей что-нибудь настолько грубое, чтобы она отстала и никогда больше не лезла в его дела, но он только спросил:

— Чего ты такая вредная?

Марина засмеялась и ушла, так ничего и не ответив. Впрочем, ответа он и не ждал.