— Это несправедливо! — закричала Ню, вскакивая с места. — Почему только отличники едут?

Ирина Витальевна шумно выдохнула:

— Жвалевская! Опять! Когда же ты угомонишься со своей справедливостью!

— Если хочешь, то можешь вместо меня поехать, — сказал Лёша, надеясь, что его предложение посчитают благородством, а не попыткой трусливо сбежать, чего на самом деле очень хотелось.

— Никто ни с кем меняться не будет! — отрезала директор. — Нечего выдумывать!

— Это дискриминация! — не унималась Ню.

— Да что с тобой делать-то! — не выдержала Ирина Витальевна. — Езжай, если хочешь! Только помолчи!

Собрание в актовом зале, названное по старой привычке линейкой, Лёшу не радовало. Душно. За окном апрель месяц с ярким солнцем. Самое время идти по улице, подставляя лицо солнечным лучам, мороженого купить. Можно велик из подвала вытащить. Снег-то растаял. Да много чем ещё можно заняться вместо занудной болтовни, а главное вместо предстоящей поездки, в которую только Ню и рвётся.

Дело даже не в погоде и не в том, что всю затею Лёша считал глупой, а в том, что он боялся ехать туда, к ним. Те, другие, жили в своём собственном мирке, «за линией», то есть за железной дорогой. Там, у них была своя школа, Елисаветинская гимназия, свой театр, завод по сборке электроприборов и всё остальное, что необходимо для жизни. Им вовсе не нужно пересекаться. И они бы никогда не пересеклись, если бы не седьмая школа, ставшая школой-побратимом для детского дома из соседнего посёлка. Ирина Витальевна не смогла принять поражения и объявила сегодня на линейке, что отныне их школа становится побратимом для Елисаветинской гимназии.

— И пусть седьмая утрётся! — шёпотом продолжил директорскую фразу Витя. — Мало нам Коноваловой.

В пятницу после уроков намечалась поездка-знакомство. Особая честь предоставлялась отличникам. Лёшу пробрал холод. «За линией» он бывал лишь раз, лет в шесть. Тогда казалось, что идти нужно далеко-далеко, крепко держась за мамину руку, словно за волшебную нить. Отпустишь — навсегда потеряешься в чужом незнакомом месте. А вокруг никого. Только они.

Первым делом посетили театр, артисты которого много говорили и почти не двигались. Следом — кафе. Мама хотела научить Лёшу толерантности и сочувствию, но кафе вызвало лишь страх. Тёмное помещение, в которое их за руку проводил официант.

— Мама, мама, — заволновался Лёша. — Почему здесь так темно? Включи свет, мама!

Она сказала, чтобы он не боялся, что со светом конечно же всё в порядке. Просто это особенное место. Здесь можно погрузиться в их мир, понять, как живётся им. Лёша не хотел понимать. Он хотел на свет, на волю. Долгие полчаса он просидел за столом, даже не попытавшись отыскать в темноте тарелки с едой.

— Ты понял? — по дороге домой спросила мама. — Что они чувствуют?

Лёша кивнул и прошептал:

— Это очень, очень страшно.

— Зачем нам эти слепые? — выкрикнул с последнего ряда неизвестный.

— Правильно говорить не слепые, а незрячие, — поправила его Кристина Стремоусова, умница и отличница.

— Одна фигня!

— Ребята, как вам не стыдно! — не выдержала учительница литературы Инесса Львовна. — Это же очищение души! Возможность не зачерстветь в своём цинизме! А вы! Эх, вы…

— Заставить полюбить невозможно. Также как насильно взрастить в человеке сочувствие, гуманизм, патриотизм и прочие «измы».

Ню внимательно вслушивалась в разговор. Автобус только-только отъехал от школы, а она никак не могла успокоиться. Раздавшийся позади голос отвлёк от волнительного предвкушения новой встречи. Физик Андрей Павлович имел склонность к философским рассуждениям, отчего его уроки превращались в настоящие диспуты, где каждое мнение имело право на существование. Сама физика от диспутов страдала. Ему бы вести литературу или историю. Но судьба распорядилась иначе.

— Но разве не должна школа воспитывать своих учеников? — робко возразила сидевшая рядом Ирина Анатольевна. — Прививать им нормы морали, уважения и любовь к своей родине?

— Сеять разумное, доброе, вечное? Должна! И просто обязана! Только исподволь через литературу, историю, природу родного края, а не в лоб — вот, тебе, дорогой мой, человек с инвалидностью! Давай, люби его и не притесняй! Смешно!

Ню жадно вслушивалась в разговор, впитывала всей душой. Не столько из-за высказанных физиком мыслей, сколько из-за того, что вёлся этот разговор с Иришкой (а как иначе называть молодую неопытную учительницу?). Уже давно ум Ню будоражила фантазия на тему запретной любви между пожилым Андреем Павловичем и юной Иришкой. Да и как было не возникнуть подобным фантазиям, если эти двое большую часть времени проводили вместе.

Ню не сиделось на месте. Она вскочила, подбежала к сидевшему возле Лёши Коротаеву, потянула того за рукав:

— Давай поменяемся!

Коротаев безропотно согласился. Ню плюхнулась рядом с Лёшей, быстро зашептала:

— Как думаешь, они и правда встречаются, а?

— Кто? — не понял тот.

— Иришка с Павловичем. Смотри, сидят вместе, ходят парочкой…

Лёша с удивлением посмотрел на Ню:

— Племянница она его.

— С чего ты взял?

— Да это все знают.

Ню сникла. Романтическая история оказалась всего лишь выдумкой, а ей так хотелось верить во что-то искреннее и настоящее.

Позднее, когда подъехали к гимназии, она повеселела. С восторгом оглядела здание с колоннами, бывшую городскую усадьбу. С раскрытым ртом прошла по ярко украшенным коридорам.

— Зачем им стены крашеные? — фыркнул за спиной кто-то. — Они ж слепые!

Ню обернулась, чтобы отчитать глупца, но так и не поняла, кто произнёс эту фразу.

Первым пунктом культурной программы, как водится, был концерт. Лёша и не сомневался. Устраивать концерты по любому поводу, неважно трагическому или праздничному, любимое занятие директора. Сегодня выступали елисаветинцы. Лёша приготовился страдать.

Первой была сценка из классического произведения, названия которого Лёша не помнил. Но оно совершенно точно относилось к классике с таким-то витиеватым слогом! Актёры на сцене практически не двигались, но диалоги произносили хорошо, с выражением. Лёша даже заслушался. Он мог бы и восхититься, если бы фрагмент пьесы имел чётко выраженное начало и логичный финал. Ни того, ни другого не наблюдалось, отчего возникало чувство неловкости: будто зашёл в комнату посреди чужого разговора и теперь подслушиваешь.

Потом читали стихи. Очень хорошо и с чувством, но стихами Лёша был сыт. Он опустил голову, разглядывая щербатый пол под ногами.

— Помнишь небо голубое и высоких сосен шум? — девушка на сцене чистым уверенным голосом произносила строки неизвестных Лёше стихов. — Я всё помню. Очень долго по ночам мне снился гул. Гул летящих самолётов, свист далёких поездов. Может небо, может сосны тоже давний, странный сон?

— Смотри! Это же она! — Ню весьма болезненно ткнула его локтём в бок.

— Кто она? — не поднимая головы, спросил Лёша.

— Яна Залесская, Лиса.

— Лиса или Яна?

Ню шумно выдохнула. Вот ведь дурак!

— Лиса — это псевдоним. Она под ним стихи пишет. Блог так и называется.

— Очень оригинально! — усмехнулся Лёша. — Только как она его ведёт, если ничего не видит?

— А ты про современную технику что-нибудь слышал?

— Тихо вы! — зашипела с заднего ряда Стрельникова. — Ведите себя прилично! Не в деревне! И вообще, Бочкин, выпрямись! Чего согнулся? Живот болит?

— В деревне будто не люди! — возмутился Лёша, но всё-таки выпрямился, взглянул на сцену и обомлел. У микрофона стояла его Златовласка, та самая с рыжитой в волосах и тёмных очках, скрывающих глаза.

«Не может быть, — думал он. — Это невозможно». Сердце сжалось от непонятного чувства. Он не знал, что это. Жалость? Страх? Отвращение? Нет, точно не отвращение. Тогда что? Два разных мира, которые никак не могут соприкоснуться, казалось ему. Но почему так больно от этой мысли? Пока Лёша пытался определиться с чувствами, Яна дочитала стихотворение и ушла со сцены.

Внезапно Ню вздрогнула, подалась вперёд, а всё потому, что на сцену вышел Он. Он с большой буквы, главный и единственный. Высокий, красивый с длинными пальцами. Ню всегда обращала внимания на пальцы.

— Игорь Елисеев, — объявила ведущая, и он, усевшись перед фортепьяно, громко выдохнул, словно собираясь с духом, откинулся назад и заиграл. Ню сидела в первом ряду и могла видеть его тонкие пальцы, танцевавшие на клавишах изящный танец. Потом он запел, и Ню окончательно пропала. Это была старая песня об ожидании любви и счастья. Ню никогда не слышала её раньше, но была уверена, что песня из тех далёких времён, когда ещё были молоды её родители.

— Я верю, что любовь всегда права. Я ждать её всю жизнь могу. Мне так нужны сейчас твои слова как солнце моему цветку. (Стихи Дементьева)

«Я! Я стану твоим солнцем!» — едва не закричала девушка, но сзади кто-то презрительно хмыкнул:

— Нафталин! — и она обернулась, чтобы пристыдить говорившего.

Вторую песню Игорь исполнял под фонограмму.

— Разные, мечты у всех конечно разные. Но всё же самые заветные перекликаются мечты. Только бы над миром небо было ясное, над всеми небо было ясное, и на земле росли цветы. (Автор текста — И. Шаферан)

Ню никогда не слушала подобную музыку, но песня рождала внутри тепло и надежду. Что было тому причиной, романтичный и такой красивый Игорь или слова неизвестного ей автора, Ню не знала, но всей душой хотела сохранить внутри себя эти строки и теплоту надежды, чтобы в самые мрачные моменты жизни, доставать их из потайного места и находить силы жить дальше.

— Готовимся к чаепитию! — громогласно объявила Ирина Витальевна.

Концерт едва закончился, зрители даже с мест не успели подняться, а она уже оглушила, распорядилась, принялась командовать. Маленькая и худенькая блондинка, директор гимназии, казалась ещё меньше и незаметней на фоне активной горообразной Ирины Витальевны. Ольга Леонидовна не произнесла ни слова, передав бразды правления шумной гостье. Быть может, ей тоже не нравилась эта затея с шефством и чаепитием.

— Дурдом! — произнёс кто-то, кажется Юрка Слоневский, но директор отчего-то решила, что это Лёшины слова.

— Стыдно! — сказала Ирина Витальевна. — Стыдно говорить подобные вещи. Между прочим, даже сам президент встречается с людьми за чашкой чая.

— Так и мы не президенты! — точно Слоневский. Директор уже набрала в грудь воздуха, чтобы отчитать хама, но тот не стал дожидаться отповеди и ловко протиснувшись между дородной фигурой директора и стеной зала, юркнул в открытую дверь.

«И правда дурдом», — думал Лёша, сидя за столом между директором и Ню. Напротив чуть наискосок сидела Яна, и он никак не мог оторвать от неё взгляд. Всё потому что рядом был Игорь. Они сидели так близко, касаясь друг друга плечами. Игорь повернул голову и прошептал что-то ей на ухо. Яна засмеялась, а у Лёши неизвестно почему сжалось и заболело сердце.

Ню начинала закипать. Её всё раздражало: директор, которой вдруг вздумалось толкать речь, и речь эта длилась без малого полчаса, дурацкое чаепитие (как в детском саду, честное слово!), Яна, так непринуждённо прильнувшая к Игорю. Он что-то говорил, она улыбалась. Справа ввинчивался в уши противный голос Ирины Витальевны. Ню принялась дёргать ногой.

— Не надо! — прошептал Лёша и положил руку ей на коленку. Ню вытаращила глаза. С одной стороны жест выглядел неприличным, но с другой… Лёша, словно обжёгшись, отдёрнул руку. Ему всего лишь хотелось прекратить навязчивый стук, а вышло двусмысленно.

Ню снова взглянула на сидевшую напротив парочку. Ладонь Игоря лежала на ладони Яны. Он слегка пожал её… Ню не выдержала и вскочила с места.

— Мне тошно! — закричала она.

Ирина Витальевна прервалась:

— Если тебе плохо, иди в медпункт!

— Я провожу, — приготовилась помочь Ольга Леонидовна.

— Мне тошно от всего! — не обратила на них внимания Ню. — Приехали как в зоопарк. Посмотрите на неведомых зверушек! Любите их! Заботьтесь о них! Дружите! А они не звери, они — люди! Если будет нужно, мы и сами… — она запнулась. — Мы сами полюбим. Без всяких дурацких чаепитий и концертов.

Она уже жалела о сказанном, не смея поднять глаза.

— Садись! — шепнул Лёша, но она продолжала стоять.

— Какой стыд! Какой стыд! — шипела Ирина Витальевна.

На глаза Ню навернулись слёзы. Ну, куда она вечно лезет! Могла бы и промолчать! И когда первая слезинка уже была готова заскользить по щеке, раздались аплодисменты. Ню подняла голову — Игорь.

— Браво! — произнёс он. — Молодец! А что она разве не права? Мы же для вас для всех словно звери неизвестной породы. Приехали полюбоваться, как нам живётся несчастным. Посмотрели? Пожалели? Прониклись к убогим? Только мы не убогие и жалость ваша нам не нужна! Пошли!

Он потянул Яну за руку, и они вышли в коридор. За ними потянулись остальные елисаветинцы.

— Ирина Станиславовна, даже не знаю, как это произошло, — принялась извиняться Ольга Леонидовна.

— Ничего страшного, — ответила та, но голос у неё прозвучал жёстко. — Все собираемся! Домой едем! Чтобы я ещё раз…

Директор не договорила, непедагогично погрозив кулаком своим ученикам.