Каждый раз, заходя в чужой деревенский дом, я задумываюсь: а как отреагируют хозяева, когда узнают, что в дом Трех медведей заявилась тридцатилетняя Машенька?

Пошарила глазами по стенам, никогда не знавшим краски. В тяжелых полуметровых рамах на картоне фотографии, – пожелтевшие, выцветшие. Старики, да бабки, и несколько раз карточка, где молодая семья. Старые люди на фотографиях с безжизненными лицами – в гробу их что ли снимали? Перекрестилась перед иконами, да иконы ли это – как-то жутко стало. Но любопытство взяло верх, снова начала высвечивать фонарем лица людей другого времени, и другой жизни.

А вот и та семья, о которой говорила мама. Мальчик посередине, до боли знакомое лицо! Уверена, это мама в детстве похожа на мальчика. Но в домашнем альбоме она сидит со своими родителями – моими дедом с бабкой, а тут она в другой одежде и к ней прижались незнакомые мужчина с женщиной. Причем одеты так, как раньше одевались на праздник.

В углу три иконы, где лики все темные с засохшими стеблями травы. Стебли наклеены на иконы. Лики от копоти потемнели, но на траве и на утвари сажи нет.

Зачем к иконам и к портрету хозяина приклеены стебли сухой травы? Может, для урожая. Но о таком обряде я не слышала. Трава, трава. Женщина за свои страдания воздала всем травой, пусть изображениям, но всё же воздала.

Перед наступлением праздников женщины отправлялись в поля и рощи, собирать разные травы: чабер, мяту, зорю и калуфер. Она принесла в дом траву, а на следующий день погиб ее мальчик. От отчаяния мать наклеила стебли травы на глаза тех, кто мог бы спасти ее сына, но не спас. Это случилось на их глазах, и она этих глаз больше видеть не может.

Но дальше еще больше фотографий, где уже девочка, одетая как мальчик, мужчина и женщина.

Семья жила в этом доме, муж с женой, да ребенок. Что за напасть с ними приключилась? Сложно понять. Потеряли ребенка, но других детей, по-видимому, не было.

Еще настенный календарик с пожелтевшим, но не запыленным листком 24 июня 2003 года. Чтили праздник Ивана Купала? Или хозяйка покинула дом в этот день?

Два десятка лет стоит изба пустой, холодной и нетронутой. И никто в нее не входит, и никто ничего не вынесет. Потому что заговоренное все. Чего тебе, Настюха, непонятно?

Нехитрый мой обед придал немного сил и наглости. Сняла большую раму с фотками, перевернула, и стала отдирать те снимки, где моя мать, чтобы прочесть тексты на обороте. Деревенские раньше любили этими записями баловаться. Да, вот появился рисунок на куске картона с тыльной стороны рамы. Ребенок нарисовал колеса, и они воткнули рисунок сюда. Колеса, соединенные между собой таким образом, что линии с одного колеса заходят наверх следующего, и от следующего дальше также выход линий как из предыдущего колеса – колеса дублируют друг друга – похоже, как у нас.

Дверь распахнулась от сквозняка, пошла – закрыла. Дальше соображаю.

Стоп! Да это никакие не колеса. Языческий символ – спиральный бег солнца, символизирующий бег времени. Как я сразу не допёрла? Выглядит как орнамент, а зачем ребенку рисовать орнаменты, – это рисунок взрослого человека. Даже не рисунок, а перерисовка. Приткнули за фотками для чего-то. А кто клеил эти фотографии и ставил в раму? Вряд ли мужчина. Скорее эта женщина, что расположилась справа от отца.

Так, Григорьевы. Нина, Гена и Толик.

Как Толик? Это не мама. На всех фотографиях именно Толик. Стоп, стоп, стоп.

Мама рассказывала, что у тети Нины утонул сын. Мальчику было семь лет, осенью должен был пойти в школу, и вот. На реке в День Ивана Купала ребенок плыл на баллоне и соскользнул в воду. Глубина была меньше метра, однако спасти мальчика не удалось.

Насколько мне известно, купаться в реке или озере по языческому обряду в этот день нельзя, а тут ребенок на надувном баллоне, – без разрешения родителей. Мать не могла такое допустить, значит, отец, который этот праздник не признавал, разрешил купаться.

После гибели сына Генка хотел покончить с собой, пытался топиться, трактор в реку загнал, – в итоге бедолага повесился.

Нина одна осталась. Усыхала от горя и молилась своим языческим богам и проклинала богов христианских.

Отец слышал, сестра ее забрала из Моршанска, но потом слышал и другое, – ушла вдова в лес и с концами, там и сгинула.

…Значит, это и есть тот самый Толик, похожий как две капли воды на мою маму в детстве. Нормально, если учесть, что два дома рядом. То бишь они могли быть братом и сестрой. Но семью Григорьевых называли соседями, никак не родней. Скорее вражда была из-за того, что мой дед путался на стороне, вот и Толика Нине заделал. Геннадий был вне себя. Какой мужик такое потерпит?

Потом утопленник в семье. Дом, куда я влезла, помнит горе свое, не забыл.

Дверь снова распахнулась от сквозняка. Пошла, закрыла обе двери, в сенцы и в дом.

Значит, Нина поставила рисунок с языческим символом за фотографиями. Что она вкладывала в это?

Тут я услышала стук. Такой, не настойчивый, робкий. Ну вот и объявился тот, кто здесь живет. Пока не штурмует. Я приготовила свой нож, затихла, хотя и так сидела в тишине, в окна он видеть меня не мог – окна законопачены, свет свечи наружу не выходил. Путник, чей след я потеряла, скорее всего живет в этом доме. Увидел мой след.

Еще стук, стало страшнее. Вжалась в лавку, уронила раму с фотографиями. Ухват в одну руку, нож сжала в другой.

Выскочила на крыльцо… За другой избой пробежал мальчик. Ну может приехал кто-то в гости. Вот и бегает их сынишка. Он и стучал так слабенько. Но почему он в летней одежде?

Ладно, присяду, – подумала. Тут я увидела на крыльце тот же рисунок, что на куске картона с тыльной стороны рамы с фотографиями. Тот же языческий символ. Я запомнила его со студенчества, и не могла ошибиться. Язычница Нина собрала фотографии, нарисовала символ и везде его ставила. Я вспомнила одну книжку. Мы все ее читали в «Универе». Кайсаров, Глинка и Рыбаков «Мифы древних славян». Странички как из газетной бумаги. Помню Степанов, наш преподаватель любил вопрос с подвохом: «Что написал Глинка?» И если кто «тупил» и говорил: «композитор написал оперу», то получал «пару». Мы изучали другого Глинку, специалиста по мифам.

Ну что, где этот мальчик? Увидел меня и прячется за сараем? Или опять показалось?

Я вернулась в дом. Я явно приближалась к какой-то тайне семьи. Оставалось несколько шагов.

Я увидела, что сосуды и чаши, это все не для еды, это для жертвенных обрядов. Везде выцарапано солнце: на картонке, посуде, обломке старой прялки. И только одна тарелка сиротливо ждала одного человека, но еды-то не было, возможно, это ритуальное ожидание покойника.

Совпадение или нет, но 24 июня, в праздник Ивана Купалы, солнцестояние и солнечное колесо, достигнув высшей точки на небе, начинает опускаться вниз. Именно в этот день что-то у них произошло.

«24 июня» на фотографии мальчика у реки и «24 июня» на календаре, – в первом случае дата зачеркнута нервным движением руки, а во втором – дата сохранена.

«Сын Геннадия утонул», – говорил отец.

«И утонул он 24 июня», – говорю я.

Рукой, зачеркнувшей дату, двигало отчаяние. На изображении выделяется продавленный след ручки. Эту дату человек ненавидел. Ясно как белый день, мальчик утонул в день Ивана Купала.

Нина не могла смириться с потерей сына. Для нее, как язычницы, было абсолютно непонятно, почему именно в такой праздник она теряет самое ценное.

Муж, как христианин, требовал, чтобы в доме стояли православные святые, – они не спасли ее мальчика, вот поэтому их глаза и уши она заткнула сухотравьем. Отдельный портрет мужа также весь залеплен сухотравьем. Из глаз, изо рта, из ушей торчат стебли высохшей травы. Нина обвиняла его в смерти сына: разрешил купаться и… не досмотрел.

Но принял ли он того мальчика, по-другому, считал ли его своим сыном? Он уже давно догадался, что сын не от него, был смертельно обижен и желал отомстить на ребенке. Эта версия при всем ее ужасе, самая реальная. Подозрения Нины, что муж причастен к тому, что сын утонул не беспочвенны.

К празднику готовились все. Вырубали в лесу молодые березки и расставляли их по бережку. Девушки наряжали берёзки, украшали их лентами и плели венки. Чтобы покумиться, замужние женщины и незамужние девицы целовались через венки. Этнографы утверждают, что главной целью "кумовства" была передача жизненной силы, способности к деторождению. Все женщины становились, как бы сказать, одним божеством, женским божеством, жаждущим продолжения рода. Страшный грех, который скорее всего взял на себя Геннадий может отражаться на потомках обоих домов. Вот и моя проблема родить ребенка.

Язычники всегда ставили идолов и пытались вызвать людей с того света. Сухотравье на иконах и портрете человека я видела впервые. Я сначала подумала, что Нина так выразила свою боль. Но может еще и закрыла им глаза, чтобы они не увидели возвращение ее сына.

У нее на шее явно оберег. Только разглядеть, какой там символ не реально.

А как причастен отец? Отец Толика. Да вот и ответ. А отец ли он ему? Если Толик так похож на мою маму, возможно, отцом Толика является мой дед. У мамы и Толика был один отец. Толик с моей мамой – брат и сестра по отцу. Нина прекрасно знала, от кого родила сына. Геннадий страдал и сына не признавал.

Так был его грех в смерти Толика или нет? Тайна, скорее всего, ушла вместе с Геннадием в могилу.

Бедная Нина, она еще больше поверила в язычество. Ей были известны представления древних славян о триединстве миров – Яви (мира живых), Нави (мира мёртвых) и Прави (мира светлых богов), а значит, она думала о возможности жизни после смерти.

Она стала приносить жертвы, чтобы вернуть своего мальчика. Вот до чего может дойти мать ради ребенка. Она не верила в реальность.

Раз ребенка забрали в языческий праздник, значит, в языческий праздник он должен вернуться. А праздник – это жертва. Ей нужны были жертвенные обряды. Не добившись ничего, она решилась на ритуальное самоубийство, в лесу, на капище.

Здесь пахнет кровью. Мне душно. Надо убираться отсюда.

Я бросилась к двери. А дверь ни с места. Напрасно я ее толкала. Дверь тихо и надежно подперли чем-то снаружи. Скрытный обитатель хутора так незатейливо вмешался в ход моего расследования, он все же умудрился запереть меня – молодец. Теперь ночью приведет ораву своих мертвяков? Не дождется, диверсант хренов. Вот и сон в руку, где дед карабкался ко мне, а я не могла пошевелиться. Со стола смахнула всю посуду, придвинула его к углу, под дверцу в потолке, на стол поставила лавку, ту, что была покороче из всех, но тоже тяжеленную, и полезла на чердак.

Помещение походило на сарай, где что-то искали: все перерыто вверх дном и перемешано с соломой. Даже прялка, матрасы, старые штаны и пальто. В щели, куда заметало снег, я попыталась заметить кого-нибудь вблизи дома, но нигде ни шороха, ни души. Может дверь в сенцы заклинило, и никто ее не запирал?

Решила немного пошарить на чердаке. По стенам веники из трав, – увлечение Нины. Банки и склянки в огромном количестве. Наткнулась на игрушки мальчика. Все они были как-то связаны с водой. Алюминиевый катер, деревянный катер, пластмассовые яблоки, резиновые утята и гусята. Высыпала чемодан с мелкими безделушками, пластинками, тетрадками, альбомами, открытками, фотографиями и письмами. Черно-белые портреты стариков, где черным по белому значилось, что родились они в селе Горелово, бежали оттуда от пожаров на хутор Водяное, переселенцы, стало быть.

Заклинания от пожаров и разных напастей, заговоры на тетрадных листах в клеточку. Некоторые разорванные и при этом аккуратно склеенные. Геннадий, видно, бушевал, но Нина знала свое дело, успокоила христианина. Православной церкви то в этих краях днем с огнем поискать.

Но вот в письмах любили же бабы жаловаться, тем более шли разговоры о какой-то сестре. Да вот и письма Нине от других женщин. Тревожные, хотя душу то она не раскрывала. Видно, не легко жилось ей с иноверцем Геннадием. Прятала письма на чердаке, под открытками, к которым он вряд ли имел интерес.

Вот ей пишут:

«…Нина, не переживай, лето было засушливым, ты же знаешь, на Купалу с каких времен проводят обряд утопления покойников – выдергивают кресты, и носят вёдрами воду на могилы, чтобы обильно поливать их. Покойник всегда к дождю. А если залить яму водой, покойник, глядишь, поспособствует осадкам. Вот они и у Толика яму сделали. Ты же знаешь, никакой другой причины там нет».

Ну вот же, ее утешают снова:

«…Нина, ты пишешь, что это наказание, что есть кара, которая тянется, начиная со времен, когда сгорели дома стариков в Горелове, зачем ты на себя все это берешь? Какие жертвы ты готова еще понести?

Слова трудно разобрать, почерк корявый, но вот еще она жалуется, что на хуторе ее подозревают в измене Геннадию.

«…Нина, собака лает, ветер носит, не слушай дурные языки, не позволяй ему прикасаться к тебе».

Письмо, где речь идет о Толике. Еще до трагедии.

«…Нина, что он себе вбил в голову? Смотри, чтобы он сдуру не сделал чего-нибудь с Толиком, а он может, посмотри, как к ребенку относится, а сам детей иметь не способен».

Значит, муж ее обо всем догадался. И вера у них разная и ребенок не любимый, нагулянный, но жену не выгнал. Выжидал, когда нанести удар, когда отомстить. И дождался, – в языческий праздник, с которым его жена, как все женщины связывала надежды завести ребенка. Он убивает единственного ребенка в их семье. Без сомнения, он видел, что Толик все-таки сильно похож на мальчика соседа. Моя догадка верна: мой дед – его отец, а мой отец – его брат.

Раскрывается эта жуткая семейная тайна – Толик тонет 24 июня не случайно. Ему помогли. И сделал это Геннадий. Уж не знаю как. Кроме ненависти к мальчику, он совершил акт если можно так выразиться, возмездия, и принес ребенка в жертву.

Ногой я выбила дверцу и вылетела из чердака наружу, – ведьма на метле, не иначе. Полет в одну секунду, но какой продолжительный, с каким вздохом… Я так радовалась освобождению. Правда, оно оказалось мнимым. Сугроб меня принял своей мягкой сущностью, как одеяло. Но кто-то там уже поджидал свою жертву, и этой жертвой оказалась я.

Тяжелая сетка с островато-кислым запахом навоза прижала меня к снегу, заставила наклонить голову и раздвинуть руки. Когда ногой не пошевелить и сеткой сковано тело, каждое движение лишь осложняет задачу освобождения от пут.

…Я пробудилась от шороха снега, мерного движения саней, голых веток деревьев над головой, и крика возницы на лошадь, что тащила эту тяжелую поклажу по снегу. В нос ударил резкий запах овчины, еще повеяло мокрой соломой.

Я была, как младенец, закутана в огромный меховой тулуп, который сверху затянули бечевкой, руки прижаты к бедрам, шевелить можно было только головой…

Но слипались глаза.

Следующее пробуждение состоялось на черном выжженном кругу посреди леса, под деревянными столбами идолов высотой в два человеческих роста. Между столбами я лежала на каком-то возвышении, голова повернута к кругу, но лежала на животе, со связанными руками за спиной, голову чуть удавалось задирать вверх, чтобы разглядеть капище.

«Меня казнят», – обожгла сразу мысль и тошнота подступила к горлу.

Жуткая картина капища открывалась вокруг.

В центре поляны зияла огромная яма для костра, вокруг чернели скелеты людей и животных, один из людских скелетов был положен на спине с поджатыми к груди ногами. Кисти рук его уложили рядом с черепом в сторонке, на тыльной стороне он был пробит острым орудием. Рядом со скелетом лежал топор, оковка деревянной лопаты, замки, ключи, ножи, подковы и обломки посуды – все для жертвоприношений.

Скелет был скорченный, как в древних погребениях славян. Живые убивают живых, а потом боятся погребенных, – вот почему такое положение погребённых, оно указывает на стремление препятствовать их возвращению на землю. Со страха даже отрубали у убиенного обе ступни ног. Вдруг он вздумает вернуться «на своих двоих».

…Кругом в один ряд уложены были части туш коров, а по краям площадки были расположены семь коровьих черепов, лежащих на шейных основаниях и повернутых к центру. Чуть поодаль несложно было разглядеть обожжённый череп с позвонками и ребрами.

Человек в маске идола меня посадил, и я увидела лошадь… А точнее, голову и шею, но дальше не было тела животного, оно оказалось разрубленным на части.

Меня снова чуть не вырвало. Я тупо уставилась в землю под собой. Отдышалась и разглядела тонкую извилистую дорожку, идущую с моей стороны к кострищу, она усыпана была зёрнами ржи, проса, пшеницы, ячменя, овса и гороха, а начиналась с двух перекрещивающихся серпов.

Но не видно никого. Только за спиной маячит этот тип в маске.

Меня интересовало, где те, кто меня привез сюда? Где палач и жрец? Может, я смогу назваться и они меня пощадят.

Во мне не было никакого страха. Может, это сон такой? Пора просыпаться, умоюсь и замотаю головой, как дома, как в детстве, – «куда ночь, туда и сон».

Но боль пронзила мне грудь, спину, ноги, руки. И все унеслось, и я увидела перед собой только маму.

Мама сидела в рубахе, длинной, с лягушками ниже колен, рассказывала, как старики грозили им, детям, если будут хулиганить: кидать камни в гусей, залазить в чужой сад, орать ночами под окнами, то Бабайка отведет на Идолище, к жертвенному столбу, а там страшный Боженька накажет.

– А где это Идолище? – спрашивали дети. Им так хотелось самим пойти туда, в разведку. Но старики молчали, а потом спорили, даже ругались между собой, называя разные места древних капищ. Хотя все знали, местонахождение капища точно располагалось на месте более раннего селища Матренина долина.

И вот мама упрекала в безграмотности свою тетку – бабу Варю, которая уверяла, что на полях хорошие урожаи благодаря тому, что издревле тела погибшим на жертвоприношении были рассечены на множество мелких частей, и закопаны по полям и лесам для процветания земли.

Вдруг меня кто-то поднял, и я увидела людей в рубахах старинных, старинных штанах, и в масках идолов. Мне завязали глаза, вытащили из тулупа, стали рвать на мне одежду, раздели донага, я сложила руки на груди, ощутила в них маленький серебряный крестик, в котором меня крестили, вот на меня натянули балахон из грубой ткани.

И сняли повязку.

На кострище горел огонь. К нему подвели быка, на котором сидела девушка. Подвели другого быка, на нем тоже сидела девушка. Их стащили с животных и поставили на колени. Меня стали таскать вокруг кострища на какой-то шкуре, и выкрикивать заклинания. И я увидела Вику и Соню. Боже мой! Избитые и связанные, на них едва держались ошметки их одежд, как они сюда попали? Они приехали за мной. Но их схватили эти нелюди. Сейчас Виктория и Софья даже не реагировали на меня.

Я не сводила с них глаз, и в какой-то момент поняла, что сижу на чем-то ползущем по земле. Старуха подо мной на четвереньках ползла в сторону высоких сугробов снега.

И мне не было страшно. И холодно не было. И жар огня я не почувствовала до этого. Может потому, что уста шептали молитву, которую учила, когда мама была жива.

«Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих: радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата…»

– Авения! Авения! – раздавались крики.

Я поняла, что ведьма тоже здесь, может она меня сюда и заманила, но выкрикивая ее имя толпа показывала на меня.

Я опустила глаза на бездыханные тела своих подруг, легко, как белка, забралась на верхушку идола, и прыгнула в снег, на его глубине я ползла в снежном тоннеле, жевала и выплевывала розовый снег. Я выбралась по пояс в снегу из какой-то снежной берлоги, где вокруг были только деревья.

Я увидела себя бредущей по заснеженному лесу, за тем мальчиком-утопленником, которого видела на фотографиях, – мальчик шел, не касаясь снежного покрова, – то появлялся впереди, то исчезал, – я кричала ему: «Толик», а он поворачивался, и я видела, что это не он, это мама в детском возрасте.

Вот она засмеялась и укрылась за молодыми елями, вот несется по снегу, и стоит за сосной.

Я шла и читала молитву, и снова передо мной мальчик шагал на носках, как по горячему песку, – он оглянулся, будто сошел с той фотографии на стене, и посмотрел так, будто просил защиты, – а потом залаял, как сторожевой пес.

Я шла и читала молитву, я знала, кто он и куда меня ведет, но я не знала, что за мной идет след моей крови. А по следу идет ведьма Авения, и поедает снег, окропленный моей кровью.

Мальчик исчез, когда я зачерпнула ладонью снег, набила им рот, ощутила холодок во рту, глотнула растаявшую массу, оглянулась, и зашептала:

«…О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».