Сквозь прорехи в крыше шалаша пробивались тонкие лучи апрельского солнца. Раненый лейтенант Селезнев не хотел показывать свою немощь. С помощью бойцов он попытался подняться, чтобы поздороваться с Ловцом по-мужски. Но охнул от боли, схватился за свой раненый живот и снова опустился на подстилку.

Шалаш пах не только хвоей, но и тем особенным тяжелым духом, который появляется там, где раненый человек долго лежит без движения. Плащ-палатка, наброшенная на еловые лапы, потемнела в нескольких местах от потеков крови. Сова опустился на нее, и его лицо казалось таким же серым, как та апрельская глина, которую они месили сапогами на болоте. Губы у Селезнева потрескались, под глазами залегли глубокие тени, а повязка на животе, наспех наложенная кем-то из его бойцов, пропиталась кровью. Но глаза смотрели решительно. В них горел тот самый огонь, который Ловец видел однажды зимней ночью под Вязьмой, когда этот человек вышел из промороженного леса вместе с летчиками, спасенными им из немецкого лагеря для военнопленных.

— Думал, что не дождусь, — повторил Сова, и его голос прозвучал хрипло, как скрип ржавых петель. Но в этом хрипе была искренняя радость. — А ты все-таки пришел, Ловец! Значит, не зря я в тебя верил! Вот только угораздило меня… Поймал пулю не вовремя…

— Скоморохов! — позвал Ловец. — Петя! Сюда. Быстро.

Санинструктор протиснулся внутрь со своей санитарной сумкой, опустился на колени рядом с подстилкой, сразу начав осматривать раненого. Повязка на животе была скверная — марля, бинт. И все. Ни антисептика, ни нормального ватного тампона. Кровь сочилась медленно, но не останавливалась полностью. Пуля, судя по всему, прошла мягкие ткани живота и зацепила внутри что-то из органов. Может, край печени. Может, петлю кишечника. Без хирурга не разобраться. А ни хирурга, ни даже другого медработника, более квалифицированного, чем Скоморохов, здесь, конечно, не имелось. Был только этот убогий старый шалаш на болотном острове и темная холодная вода вокруг.

Петя осматривал Селезнева внимательно. Его лицо было сосредоточенным, серьезным. В нем мало осталось от того беспечного парня, которым его считали всего пару месяцев назад. Теперь у него было серьезное выражение лица специалиста, который знает, что сейчас от его рук зависит чужая жизнь. Он раскрыл сумку и начал доставать бинты, стрептоцид, ампулы с обезболивающим.

— Больно? — спросил Скоморохов, осторожно ощупывая живот раненого.

Сова усмехнулся, но усмешка вышла кривой, потому что каждый вдох давался ему с трудом.

— Терпимо, — ответил он коротко.

— Потерпи, Володя. Сейчас Скоморохов тебя подлатает, — сказал Ловец, и в его голосе прозвучала та твердая уверенность, которую он вкладывал в каждое слово, обращенное к раненому. — А потом мы тебя отсюда эвакуируем.

Сова перевел взгляд на Ловца. Долгий и внимательный взгляд человека, который оценивает собеседника. Потом кивнул.

— У меня четверо осталось, — сказал он тихо. — Серега Соколов, снайпер, сержант, который тебя встретил. Он теперь мой заместитель. Еще младший сержант Мишка Гурьев, сапер и автоматчик. Он сейчас на другом конце острова на берегу, в кустах. Выполняет мой приказ, караулит, наблюдает за обстановкой. И еще двое тут со мной, оба ефрейторы: Толя Дементьев и Вася Батурин, они разведчики-диверсанты со специальной подготовкой. Тоже ранены немного: Васе пуля правый бок задела вскользь, а у Толи левое плечо осколком гранаты пробито. Мы тут с немцами несколько раз разбирались… От погонь уходили…

— Это твой Серега двух эсэсовцев в лодке уложил? Я видел его работу, — кивнул Ловец. — Метко стреляет.

— Ворошиловский стрелок все-таки, — проговорил Сова, и в его голосе мелькнула гордость. — Он еще в школе в секцию ходил и был по стрельбе чемпионом области. Я сам его в отряд отбирал… А сейчас… — он запнулся и поморщился от боли, потому что Скоморохов в этот момент менял повязку. — Сейчас патроны у нас кончились. По дороге сюда у нас лодка с боеприпасами и с продуктами утонула. Немцы ее продырявили, когда меня ранили… Тогда, в тумане… Сюда добрались на последней резиновой лодке. Вот и сидим без еды и без патронов… Рация у нас сдохла… А радиста немцы убили, когда он наш отход прикрывал… Даже не знаю, успел ли он уничтожить таблицы свои с шифрами и частотами… Моя ошибка… Надо было не оставлять его с группой прикрытия… Но он сам вызвался, потому что считал, что без рации стал не нужен…

Ловец сжал руку Совы. Крепко, по-мужски. И почувствовал, как пальцы Совы отвечают на пожатие — слабо, но благодарно.

— Держись, брат, — сказал попаданец. — Мы тебя вытащим.

* * *

Скоморохов работал быстро и уверенно. Его пальцы, еще не так давно неумелые и дрожавшие, сейчас двигались с той механической точностью, которая приходит к медработнику только с опытом. Он осторожно срезал ножницами старую повязку, осмотрел рану, обтер вокруг спиртом, потом обработал йодом. Сова стискивал зубы, но не издал ни звука, только пальцы его впивались в еловые лапы импровизированной койки.

— Входное отверстие небольшое. Выпадения внутренностей не наблюдается. Пуля застряла внутри за брюшиной. Возможно, была на излете, — констатировал Скоморохов, закончив осмотр раны. — Но повреждения не критические. Были бы критические, он бы уже умер. А так есть хорошие шансы дотащить до хирурга. Но операция нужна побыстрее. Иначе начнется заражение.

— Дотащим, — сказал Ловец. — Сколько времени он выдержит?

Скоморохов пожал плечами.

— С обезболивающим и чистыми повязками — до суток. Давать пищу или воду при таком проникающем ранении ему нельзя. А эвакуировать нужно осторожно, чтобы пуля внутри не сместилась.

Где-то далеко за лесом снова заработали тяжелые орудия. Били глухо и ритмично, как огромный барабан. Война не утихала ни на минуту. Даже здесь, в этом глухом и забытом месте, она дышала в затылок, напоминая о себе каждым звуком, каждым дуновением ветра, несущим запахи гари и тления.

Ловец опустился на корточки перед Совой. После того, как Скоморохов вколол обезболивающее и сменил повязку, Владимир Селезнев лежал на спине и дышал спокойнее, но его лицо оставалось серым с землистым оттенком, который появляется у людей, когда жизнь покидает их медленно, по капле. Глаза запали. Губы потрескались от обезвоживания. На живот Скоморохов наложил новую повязку с ватным тампоном, но даже сквозь толстую вату медленно просачивалась кровь. И вместе с этими каплями крови уходило время, когда еще можно было спасти Сове жизнь. Укол подействовал, и Сова начал засыпать.

* * *

Ловец поднялся и вышел на воздух. Он понимал, что Скоморохов сделал все, на что был способен. В этом времени еще не применяли антибиотиков. Их только-только начинали производить где-то в научных лабораториях. Да и что толку от самых лучших лекарств, если даже в том 2023 году, откуда в 1942 год перенесся попаданец, люди по-прежнему умирали от подобных ранений, от внутреннего кровотечения, когда не было возможности сделать вовремя операцию? Он вспомнил одного из своих боевых товарищей, который погиб под Бахмутом, умерев у него на руках от подобного ранения в живот, когда их штурмовую группу плотно обложили со всех сторон, а вражеские дроны в небе не давали организовать эвакуацию несколько суток.

Попаданец и сам ощущал ужасную усталость и огромное моральное напряжение. Он был бледен, под глазами залегли темные круги, но в его взгляде горела та особая решимость, которая бывает у людей, привыкших бороться за каждую жизнь, даже когда шансов почти нет.

— Я подозреваю внутреннее кровотечение, — тихо сказал Скоморохов, поднимая глаза на Ловца. — Но я не хирург, товарищ майор. Я могу только перевязать и вколоть обезболивающее. У меня есть еще несколько ампул, но это только облегчит боль. А тут нужна срочная операция. Иначе…

Он не договорил, но Ловец и так все понимал. Он думал о Сове, об этом советском диверсанте, который прошел через ад, который спас летчиков и помог спасти Полину из лагеря военнопленных, и который собрал за последние дни очень важную разведывательную информацию, возможно, способную изменить ход войны. Попаданец чувствовал, как внутри поднимается тревога за жизнь Совы и за то положение, в котором они оказались. Она давила, мешала рассуждать рационально, заставляла сердце биться чаще. А нужно было принимать решение.

— Сколько у нас времени? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло и сдавленно.

Скоморохов покачал головой. Его лицо было мрачным.

— Если мы не доставим его в госпиталь в течение суток, он умрет, — сказал он очень тихо, чтобы не услышали бойцы Совы. — Может быть, умрет и раньше. Все зависит от того, как быстро будет развиваться перитонит. Я наблюдал подобные случаи. Потому даю прогноз на жизнь без операции не больше двух дней.

Ловец снова сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Паника — плохой советчик. Паника убивает быстрее, чем пуля. Он знал это с той самой первой минуты, когда оказался в этом времени. В этом аду. В этой страшной войне с немцами. И он еще ни разу не поддавался панике. Не собирался и теперь.

— Что у вас с лодкой? — спросил Ловец у бойцов Совы, глядевших на него и на Скоморохова с надеждой.

— Товарищ майор, — раздался сзади голос того самого Сергея. — Мы лодку починили. Была пробоина от пули, но удалось наложить заплатку и как следует приклеить резиновым клеем. Пока находились на острове, клей хорошо взялся и подсох. Можно снова надувать и использовать.

Ловец кивнул, задумавшись. В его голове проносились обрывки мыслей, одна страшнее другой. Что, если он не успеет? Что, если он потеряет Сову, как потерял Угрюмова? Что, если он подведет тех, кто верит в него? Но свои сомнения он не собирался никому демонстрировать.

— Отлично! Надувайте свою лодку, — сказал он сержанту уверенным тоном. — И побыстрее!

Тот кивнул и вместе с другими бойцами Совы пошел выполнять распоряжение. А Ловец, вспомнив кое-что важное, снова вошел к Сове в шалаш. Он протянул руку и коснулся его плеча, думая, что тот уже заснул, но все-таки позволив себе побеспокоить раненого.

— Сова, ты слышишь меня? — тихо просил попаданец.

Глаза Селезнева дрогнули, и он медленно открыл их. В них была та особая ясность, которая бывает у людей, знающих, что жить им осталось недолго. Он посмотрел на Ловца, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Я рад, что ты пришел, — произнес он вдруг, и в глазах его засветилась благодарность. — Я знал…

— Да. Я здесь, — ответил Ловец. — И я не брошу тебя, сделаю все, чтобы ты выжил. Лодку уже надувают…

Сова слабо качнул головой, и его дыхание стало более прерывистым, когда он тихо проговорил:

— Не надо обещаний, — сказал он. — Я знаю, сколько мне осталось. И я знаю, что мы не успеем добраться до госпиталя. Поэтому слушай меня. Это важно.

Ловец наклонился ближе, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее, и сказал:

— Я слушаю внимательно.

* * *

Сова закрыл глаза на мгновение, собираясь с силами. Когда он снова открыл их, в его взгляде была та особая решимость, которая бывает у людей, идущих на смерть ради великой цели.

— Я потерял большую часть группы, — сказал он, и голос его дрогнул. — Из двенадцати человек осталось четверо. Остальные погибли, выполняя задание. Но мы сделали то, за чем пришли. Мы нашли слабые места в немецкой обороне. На рокадной дороге между Гжатском и Ржевом есть участок между болот, где они очень уязвимы. Если мы грамотно нанесем удар там, мы сможем перерезать их коммуникации на несколько суток. Это даст нашим войскам время, чтобы опрокинуть немецкую оборону на линии «К»…

— Где именно? — спросил Ловец. — Какие координаты?

Сова посмотрел на него. В его глазах была та особая оценка, которую Ловец видел раньше у людей из НКВД, проверяющих собеседника и не решивших еще, можно ли ему доверять.

— Я не могу сказать тебе все, — ответил Сова тихо. — Это слишком важно. И это не моя информация. Она принадлежит Центру. Она под грифом особой секретности.

Ловец замер. Внутри него поднялась волна раздражения, смешанного с тревогой.

— Что значит, не можешь сказать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты сильно ранен. Если ты не скажешь мне сейчас, то важная информация может умереть вместе с тобой. И тогда все, ради чего твои бойцы жертвовали собой, будет напрасно.

Сова покачал головой. Его лицо было бледным, но в глазах горел упрямый непреклонный огонь.

— Я не могу, — повторил он. — У меня приказ от самого Судоплатова. Я подчиняюсь лично ему, а не Особому отделу Западного фронта. Если я скажу тебе все, информация попадет не в те руки. А Судоплатов не хочет, чтобы эти сведения попали к Цанаве… Это может стоить очень дорого. Я не имею права…

Ловец почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Он смотрел на этого человека, который лежал перед ним на грани смерти, и не мог понять, почему тот не доверяет ему до конца. Что это? Личная преданность Судоплатову или тупой фанатизм исполнителя?

— Ты думаешь, что я работаю на Цанаву? — спросил он прямо, и голос его прозвучал резко. — Это не так! Я числюсь в его подчинении только формально. Но я живу своим умом и действую по своему разумению. И я со своими бойцами прошел через смертельный риск, чтобы найти тебя. Я рисковал собственной жизнью. И после этого ты говоришь мне, что не можешь довериться?

Сова смотрел на него внимательно и как-то тоскливо. В его взгляде чувствовалась та особая внутренняя борьба, которую Ловец видел раньше у Угрюмова. Борьба между долгом и доверием, между приказом и человечностью.

— Я не думаю, что ты предатель, — сказал он наконец. — Я знаю, что Угрюмов очень доверял тебе. А он был хорошим знатоком людей. Но у меня есть приказ. И я должен выполнить его до конца. Если я умру, информация погибнет вместе со мной. Но если я выживу, я передам ее лично Судоплатову. И тогда она будет использована им для дела. Использована правильно.

Ловец молчал. Он смотрел на Сову и чувствовал, как внутри него борется раздражение и понимание. Он уже понял, что такое система, в которой он оказался. Он знал, что такое приказы, которые нельзя нарушать. Но он также знал, что это может стоить ему победы под Ржевом.

— Хорошо, — сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я не буду спрашивать тебя о деталях. Но я должен знать, что делать дальше. Куда мы должны доставить тебя? Кому передать?

Сова слабо улыбнулся. В его улыбке читалось облегчение.

— Ты должен доставить меня за линию фронта, — сказал он. — Там я смогу передать информацию лично Судоплатову. Или его человеку. Но до этого момента я не имею права разглашать разведывательную информацию. Даже тебе. Это военная тайна. И она совершенно секретная. Ты должен понимать…

Ловец кивнул. Внутри от недоверия, проявленного Совой, нарастала тяжесть, но он понимал, что выбора нет.

— Ладно. Мы доставим тебя, — сказал он. — А там видно будет.

Сова закрыл глаза. Его дыхание стало более ровным. Обезболивающее действовало. И раненый снова засыпал.