— Стоп! — кричу как оглашенный.

Срываюсь с кресла и бегаю вокруг Агаповой. Наконец принимаю решение.

— Нина (актриса категорически запретила называть ее по отчеству), а изобразите-ка мне хабалку. Или слабо?

— Фраерок, ты чего, совсем берега попутал? Ты на кого тут вообще квакаешь, — выдает Агапова эдаким гнусноватым тоном.

Народ просто прифигел, и в павильоне повисло молчание. Я же хватаю ручку актрисы, целую ее и бегу на свое место.

— Это было божественно! А теперь давайте снизим уровень быдловатости раза в два. Вы же работник советской торговли, а не базарная баба. Но образ практически найден.

Начинаю искать нужных мне людей и опять завожусь.

— Профессор? — ору Сафонову. — Прекращайте смолить ваши самокрутки! И вообще, хватит курить в павильоне, для этого есть специальные места! Присоединяйтесь, скоро общая сцена. Мама! Где наша мама?

— Бегу, бегу! — восклицает под смех всей группы Серова. — Чего изволите, товарищ начальник?

— Садитесь и читайте. От сих до сих, — показываю пальцем выделенный текст. — Необходимо добавить понимания, о чем идет речь. А то уже шестой дубль, а мы все топчемся на месте. И вас еще гримировать — думаю, сегодня успеем снять пару эпизодов.

— Закадровый текст тоже на мне?

— Я пока не решил. Не нагнетайте, Валентина Васильевна. И так весь на нервах… Читайте.

— Они действительно были очень разными. Абсолютно не пара, с какой стороны ни посмотри. Она — большая, немного нескладная и высокая.

А он — худенький, субтильного телосложения, сутулый, в очках, плешка просвечивается, ростом невелик. Она, даже без каблуков, выше его. Она шумная, смелая, за словом в карман никогда не лезла, и выпить могла много, но даже не хмелела. Он же тихий, стеснительный, непьющий, в компаниях незаметный. Человек-невидимка просто. Целыми днями пропадал то в своем университете, то в библиотеках[1].

— Чуть ли не торжественно продекламировала Серова.

Нет. Пожалуй, закадровый текст будут читать другие люди. Но Валентина Васильевна реально сильна! Мало того что согласилась сыграть женщину лет на двадцать старше, так она еще настолько вошла в образ, будто всю жизнь играла подобных старушек. Были определенные проблемы с гримом, но это вопрос решаемый. Состарить человека гораздо легче, чем омолодить.

Сижу, анализирую наш состав актеров и понимаю, что все будет замечательно. Я долго сомневался насчет Сафонова, выбирая между ним и Голубицким. Изначально в главной роли мне виделся Александр Лебедев, но актер сам отказался. Окончательно меня переубедил Зельцер. Решил согласиться с соавтором. И теперь понимаю, что он был прав. Голубицкий недостаточно аристократичен. А мне нужно, чтобы зрители сразу поняли неестественность союза двух абсолютно разных людей. На том и строился весь сюжет фильма.

По маме героини все вопросы были сняты после первой же пробы. Серова решила не упускать шанс и зубами вцепилась в возможность реинкарнировать свою карьеру. Что касается мамы профессора, то здесь мы неожиданно утвердили Пельтцер. Изначально я Татьяну Ивановну не рассматривал, но она как-то сама оказалась на пробах.

Обращался к автору за разрешением использовать ее рассказ, но ответа не получил.

Актриса она сильная, что тут сказать. Утвердили ее сразу, коллегиальным большинством. Вернее, единогласно.

Это прозвучит странно, но для меня Пельтцер — это бабушка из гениальной серии «Ералаша». Вот ничего не могу с собой поделать, но вижу ее исключительно в этом образе. Может, она чем-то похожа на мою родную бабушку, тоже нянчившуюся с балбесом-внуком чуть ли не до его тридцатилетия. Мне было очень тяжело перестать воспринимать ее в исключительно комическом образе. Но надо было видеть, как Татьяна Ивановна способна перевоплощаться! Зельцер сразу попенял на мою зашоренность. А ведь она и роль толком не успела изучить, ограничившись общим описанием. Только мы сразу поверили, что другой мамы у героя быть не может.

А ведь часть гениальных ролей ей только предстоит сыграть. Хочу надеяться, эти фильмы будут сняты. Уж слишком кардинально я могу повлиять на советский кинематограф в целом. Еще она — очень позитивный человек. Обстановка на площадке сразу становится более раскованной в присутствии Татьяны Ивановны. Про ее чувство юмора я вообще молчу. Гениальная женщина!

* * *

— Товарищи авторы, как вам пришла в голову такая идея?

Понимаю, что нас с Самсоном откровенно клеят. Или в женском исполнении это называется строить глазки. Так вот, сегодня нам их строят уже в сотый раз. Я про себя посмеиваюсь, начиная понимать звезд шоу-бизнеса, которых атакуют восторженные фанаты. А вот Сереге весьма некомфортно. Не привык он к такому повышенному вниманию.

Еще и Пузик, увидев подобное, развернулась, махнув рыжим хвостом, и демонстративно покинула зал. Ну не дура? Человек ее любит и у него важный момент в жизни, а она свои эмоции показывает. Нет, чтобы поддержать. Мне с трудом удалось удержать друга, чтобы он не побежал следом за этой провинциальной королевой. Чую, что еще предстоят нам разборки. Влюбленные — они же совершенно неадекватные. Оксане в любом случае от меня достанется. А упреки нашего Ромео я переживу.

Ситуацию спасла Антонова, которая и затащила нас на выставку в выходной, а теперь привела одного важного гостя, оттеснив надоедливых девах. По словам Ирины Александровны, советский народ, который вторую неделю штурмует музей, хочет узреть своих героев. Выставку решили продлить, так как количество желающих ее посетить просто невероятное. Вот и висят наши плакаты в Пушкинском уже вторую неделю. Мы уже дали три небольших интервью и договорились о более детальном разговоре с журналистом из «Советской культуры». Но надо заметить, что реакция публики весьма неоднозначная. Более трети посетителей, мягко говоря, не в восторге.

И вот нас атакуют очередные впечатлительные девушки, задавая набивший оскомину вопрос.

Самое смешное, что большую часть публики, включая недовольных, интересует, с какой такой красотки с четвертым размером Самсон писал образ. Я знаю, но никому не скажу, особенно Пузик.

Серега тоже молчит, как партизан на допросе. На самом деле все идет с детства. Ну, подглядывали мы за купающимися в бане девушками. Вот с тех пор моему дружбану не дают покоя груди одной прелестницы. Хотя личико и ноги он явно изобразил в более выгодном свете.

— Синьор Франческо! — жму руку атташе по культуре, который подошел к нам в сопровождении Антоновой и перехожу на французский: — Очень рад вас видеть. Нам надо обсудить одну тему.

Итальянец, кстати, говорил на языке Дюма получше многих носителей. А вот Ирина Александровна явно была удивлена. Ну, мало кто из современной советской молодежи знает иностранные языки. Она сама говорила с атташе по-итальянски, но, как оказалось, неплохо знала и французский.

Отвожу господина в сторону и задаю главный вопрос. Фурцева не смогла договориться с внешторговцами, и придется мне все брать в свои руки.

— Вы же видели наш календарь, вернее, часть фото? Какова вероятность его успеха в Европе?

— Тяжело сказать, но интерес точно будет, — ответил итальянец.

Хоть врать не стал, уже хлеб.

— Предлагаю рассмотреть два варианта развития нашего сотрудничества. Мы открываем с вами собственный бизнес. Либо я продаю свою идею какой-нибудь компании, вы же имеете с этого процент.

— Вы не перестаете удивлять меня, Алексей, — произнес Франческо через некоторое время. — Но пока я не вижу причин для отказа от сотрудничества.

Мутноватый вообще типаж. Имеет выходы на итальянских киношных воротил, при этом зачем-то сидит в Москве. Денег здесь особо не заработаешь.

— Тогда предлагаю следующий вариант. Открываем через ваше посредничество компанию в Италии. У меня большие планы на кино и рекламу. Условия необходимо обдумать, так как я все-таки гражданин СССР. Наверное, придется работать через какое-то советское юридическое лицо. Мы в любом случае печатаем пробную партию календарей в Финляндии, а далее везем ее во Францию, Италию и Германию. И мне нужен выход на авторитетных продюсеров. Если вы знакомы с Дино де Лаурентисом, то он подходит лучше всего. Далее можно поговорить с кем-нибудь из французов. Еще нужен выход на какую-то знаковую европейскую галерею. Не для этой пародии на пин-ап, — обвожу рукой зал, — а для совершенно иных картин, которые могут заинтересовать западного зрителя.

Итальянец по мере понимания, что именно я вещаю, медленно офигевал. Ну, брови у него точно почти на лоб залезли. Это я переборщил, конечно. Простые советские люди не могут знать таких нюансов, если они не работают на одну всемогущую организацию из трех букв. С другой стороны, мне необходимо выходить на европейский рынок. И надо как-то начинать. Советская государственная машина очень неповоротлива и ленива. Если художнику или шахматисту заплатили на Западе, то чиновники тут как тут. Мол, давай, товарищ, большую часть сдавай в казну, а на оставшиеся крохи получай сертификаты для «Березки». Насколько я понимаю, советский гражданин не имеет права хранить валюту, обязан сдать ее государству. Мне же нужны живые деньги на технику, рекламу, найм иностранных специалистов, в конце концов.

Насколько я понимаю, никто не будет препятствовать мне открыть счет в условном Credit Suisse. Только нужно доехать до отделения банка. До выезда за рубеж пока далеко, вот и приходится полагаться на итальянца. Но какой-то агент в Европе мне все равно нужен.

О! Вот и консультант прибыл. Я с тестем не разговаривал с достопамятного конфликта на даче. Наконец вся семья в сборе. Рыжики сразу бросились в мою сторону, но немного смутились под взорами улыбающихся Самсона и итальянца. Обнимаю дочек и жду остальную делегацию.

— Не ожидал, — Филиппыч подводит итог ознакомления с нашими работами. — Выставка. Да еще в Пушкинском!

Некоторое время помявшись, он наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Ты это. Не обижайся на меня, Леха. Вспылил и наговорил лишнего. Еще и выпил лишку в тот день.

Теща и Зоя при этом делают вид, что все хорошо. Похвалили Серегу, познакомились с Антоновой и атташе. Поахали от комплиментов в нашу сторону. Типа идеальная семья.

На самом деле ситуация далека от совершенства. После отъезда брата мы вроде нашли какой-то баланс. Разговариваем, помогаем делать уроки близняшкам, смотрим вместе телек, даже спим регулярно. Но есть во всем этом какой-то налет искусственности. Даже секс стал механическим, что ли. Может, у Зои иные ощущения — я ее не спрашивал.

— Даже не знаю, что тебе посоветовать, — отвечает тесть, когда мы с ним отошли в сторонку. — Обычно все делается через наши структуры, и открывается счет в Внешэкономбанке. Но ты же хочешь вести самостоятельные расчеты. А это уже не мой уровень. Да и вряд ли тебе кто-то позволит этим заниматься.

Некоторое время Филиппыч думал, забавно нахмурив брови. Затем выдал очередную банальщину:

— Я посоветуюсь со знающим человеком. Но на многое не рассчитывай. Уж больно это тема скользкая.

* * *

— Более половины надо переписывать, — видя возмущенный взгляд васильковых глаз, поясняю: — Оксана, пойми, — нам нужно создать идеологически выверенное произведение, но при этом не оттолкнуть читателей и зрителей. Я же не против пропаганды. Но у людей уже давно началось подспудное отторжение некоторых штампов. Наш герой должен быть без страха и упрека. Фронтовик, и вообще, он настоящий комсомолец. Но зачем ты его зазнобу изображаешь такой неестественной?

— И что не так с девушкой?

— Ну, она должна как-то выбиваться из образа идеальной спортсменки и комсомолки. А то прям нашел наш Иванушка свою Василису Прекрасную, и все у них хорошо.

— И что в этом плохого? — не сдается белорусская оппозиция.

— В том, что мы пишем не сказку. Людям неинтересно читать про всякие елейные истории. Нужен какой-то надрыв. Может, другая девушка — соперница нашей героини. Или, наоборот, какой-нибудь сладкоречивый подлец из Торгсина, который пытается отбить девушку у героя.

— Торгсина давно нет. И зачем вообще создавать нездоровый образ работника советской торговли. У тебя тесть с женой работают в этой системе. Или ты специально? Мстишь родственникам?

Вот так мы и обсуждаем нашу будущую нетленку. Кстати, описание родных полей и штурма местных пиков Коммунизма уже напечатаны в минских изданиях. Насчет гор — шучу, конечно. Но наша рыжая уже ворвалась в белорусскую литературу. Думаю, что скоро ее ждет всесоюзный успех. Она действительно хорошо пишет. Да и для властей республики важно, что их представительница штурмует литературные Олимпы самой читающей в мире страны.

Только к критике наша валькирия относится весьма неоднозначно, особенно в последнее время. Об этом я ей и заявляю. Ну не рассказывать же Пузик про сериалы с детективными циклами девяностых и двухтысячных. Я же чую, где нас ожидает успех.

— Не пойму, что ты со мной постоянно споришь? Писать ты умеешь — это факт. Так и пиши про конюшыну и прочие ручнiки для своих сельских читателей. Мы же с тобой должны создать понятный и популярный цикл всесоюзного уровня. Это не имеет никакого отношения к литературе. Как говорят наши американские товарищи — это просто бизнес. На хрена описывать обои в квартире героя или цвет трусиков его соседки? Нам нужно действие, и больше эмоций — это же детектив!

Смотрю на Пузик и понимаю, что меня сейчас будут бить, возможно — ногами. Это я в своем времени привык играть словами. Здесь же за все надо отвечать. Тем более один московский хам, похоже, задел еще и национальные чувства.

— Мещерский, ты просто невыносим! И не надо на меня кричать!

Тут открывается дверь и появляется новый персонаж.

— Я устал греть машину, — говорит Самсон и переводит на меня возмущенный взгляд. — И почему ты на нее кричишь? Кто тебе дал такое право?

Рыжая звезда бобруйской литературы сразу приободрилась и вперила в меня свои зыркалы.

Как же они мне все надоели! На съемках приходится сражаться за каждый эпизод. Мол, не разговаривают так советские граждане, уж на экране — точно. Плакаты излишне эротичны, календарь вообще не имеет ничего общего с реальностью. При этом все, что я делаю — явно нравится местному пиплу, но осуждаем чинушами и прочими начальниками. Благо есть Фурцева, которая стоит за меня горой. Еще и с Пузик приходится спорить из-за всякой ерунды. Нет, я ее прекрасно понимаю. Человек хочет донести до читателей свое видение ситуации, которое совпадает со статьями газеты «Правда». Только у меня совершенно иная задача. Я хочу рассказать народу о реальных вещах, творящихся на улицах страны. Официальная пропаганда все сильнее воспаряет в далекие небеса, и люди просто перестали воспринимать ее серьезно. Вот и Оксана не хочет понять, что советская власть не должна восприниматься исключительно с положительной стороны. Мы же пишем детектив, что подразумевает наличие криминала. И раз он не уничтожен, то это проблемы нашего общества, о которых надо открыто сообщать.

— Вы хоть переспите, что ли, — отвечаю покрасневшему другу. — Ну или кольцо ей подари. Не знаю, как принято у них в Бобруйске замуж звать. Достали меня все, и твоя рыжая подруга особенно!

— Да я!.. Да ты!.. — орет Самсон, пытаясь дать мне в морду, но его останавливает Пузик.

Чего-то я реально перегнул. Зачем ругаться с друзьями? Но и вся окружающая обстановка начала меня изрядно напрягать. Невозможно жить столько времени в состоянии постоянного стресса. А здесь еще эти влюбленные на фоне моих личных проблем.

— Пойдем, Сярожа, — произносит рыжая, подставляя руку Самсон. — Не обращай внимания на этого злопыхателя. У него просто нехорошо на душе, вот он на людей кидается.

«Ну и что?» — мысленно кричу ушедшей парочке. Нехорошо — это мягко сказано. На душе полный раздрай и неопределенность.

— Кто там еще? — ору на раздавшийся стук в дверь. — Инопланетяне с планеты Нибиру?

— Нет! — произносит вошедший человек в мешковатом костюме. — Капитан госбезопасности Антипов. Гражданин Мещерский, пройдемте.