Москва.

29 августа 1726 года

Мы сидели друг напротив друга. Два государя, как это было на Руси некогда. Патриарх — он может и второй по значимости, но власти имел очень много, порой и над первым государем — царем, или ранее великим князем. Были личности, которые очень много сделали, причем спорного.

Никон… я бы хотел посмотреть в глаза тому, кто так рьяно начал Раскол, кто со своей упертостью уничтожил сотни тысяч людей. Да, и такие личности, как Аввакум внесли свою лепту в противостояние старообрядцев и никоновцев… Больше таких патриархов не будет.

Так что истерики нынешнего владыки только лишь ставят вопрос о том, как скоро будет новый патриарх.

— Чтобы ты Феофан не желал, но Гедеон будет ректором Московского университета. Таково мое слово! Не справится? Сменю. Но только если не справится. Сам, без твоей помощи, если плохим ректором будет, — сказал я.

Мой тон был абсолютно глухим. Я выстроил фразу так, чтобы ни единой мысли, ни робкой надежды на иное решение у патриарха даже не возникло.

Феофан еще несколько долгих мгновений буравил меня потемневшим взглядом, а затем медленно понурил голову. Но смолчать все-таки не смог:

— Пётр Алексеевич… Ты же сам всё понимаешь. Он же прилюдно говорил, что умнейший человек на земле — это Папа Римский! Как может православный человек изрекать подобное? Как можно считать католиков более близкими нам по духу, чем протестанты? Ты ведь и сам, государь, всегда больше жаловал протестантов, нежели этих еретиков…

Лицо патриарха исказилось от искреннего, неподдельного возмущения. Мне мучительно хотелось ответить ему прямо. Сказать, что я не за тех и не за других. Что мне плевать на теологические споры, когда на кону стоит судьба государства. Я — за Российскую Империю. И Гедеон Вешневский, один из врагов Феофана Прокоповича, является одним из умнейших и деятельнейших среди русских людей.

Но я промолчал. Незачем давать патриарху лишних зацепок и оправдываться. Если Феофан до сих пор не понял, ради какой высшей государственной цели я оставляю Гедеона Вишневского, бывшего префекта Славяно-греко-латинской академии, ректором первого Московского университета — значит, политик в нем уступает место священнику. А государству сейчас нужны не молитвы, а знания.

— Гедеон — человек деятельный. И в любой момент я могу его снять, — легко и непринужденно произнес я, всем своим видом демонстрируя, что выеденного яйца эта проблема не стоит. — Но он много помог супруге моей, многое на себя взял, включая и строительство корпусов университета, подбор профессоров не немцев, места общего жительства сам строил, по своим чертежам. Да и человек он умный. А что до его тяги к Папе Римскому, так нет её уже. Поговорил я с ним, и он передумал.

Как же заскрипели стиснутые зубы Феофана! А ведь Гедеон, архиепископ Смоленский и Вяземский, пожалуй, единственная сейчас фигура, способная хоть как-то противопоставить себя нынешнему патриарху.

Так что вполне понятно, для чего я его оставил. И не просто оставил, но еще и возвысил. Статус ректора по уже утвержденному мной университетскому уставу весьма высок и соответствует чину тайного, а то и действительного тайного советника.

Мне просто необходимо было выставить против Феофана кого-то равновесного. Пусть патриарх увлекается борьбой с конкурентом, а не думает замахиваться на большее и, не дай бог, пытаться противодействовать мне. Ну и в таком раскладе можно быть арбитром, а не целью нападок.

Нет, я был уверен, что на данный момент Феофан — исключительно мой человек. Он прекрасно чувствует, чем мне обязан, и поступает пока строго сообразно нашим договоренностям и общим стратегическим планам.

Но история учит многому. Тут главное — соблюсти меру и не скатиться в паранойю, высматривая в каждом встречном потенциального заговорщика и бунтаря. Однако такие тяжелые фигуры, как патриарх — на мой взгляд человека, немного смыслящего в шахматах, — должны быть обязательно прикрыты другими фигурами. Пусть даже пешками, размен которых никак не повлияет на исход партии в целом.

— Ты мне лучше вот что скажи: когда у старообрядцев будет избран представитель в Святейший Синод? — резко перевел я тему.

— Да избрали уже… Собираются к тебе на поклон идти, серебро собирают, чтоб задобрить. Жаловаться будут, государь. Не везде и не сразу на местах поняли, что отношение к ним изменилось. Уже после всех указов о примирении были сожжены старообрядческие слободы.

— А ты на что⁈ Почему не упредил⁈ — уже почти кричал я.

Но реакция патриарха, виновато вжавшего голову в плечи, мне понравилась. Своим авторитетом и властью я его по-прежнему легко продавливаю. А значит, он остается мне весьма полезен. Служит эдаким громоотводом.

— Государь, убери Гедеона… Христом Богом прошу. Иезуит он… — глухо выдавил Феофан.

— А вот ты смотри в оба. И если будут у тебя железные доказательства, что он с иезуитами якшается — сразу ко мне. За такое я его сошлю куда подальше. Может, даже в Америки, — с холодной усмешкой ответил я.

А затем шагнул к отчаявшемуся патриарху и по-свойски обнял его за плечи.

— Чего робеешь, друже мой? Не могу я сейчас раскидываться умными людьми. А уж чего-чего, но ума Гедеону не занимать. И в Вильне, и в Кракове учился, в Киеве опять же…

Я подошел к стоящему Феофану, приобнял его.

— Ты мой патриарх. А он… Философию хорошо знает, в математике разбирается. Но самое главное — ни ты, ни кто-то другой его смять не смог. И в Славяно-греко-латинской академии у него всё хорошо. Я сам лично проверял: и мыслит правильно, и незнатных примечает, таланты ищет… Я такими людьми разбрасываться не буду, — уже словно бы по-дружески объяснял я Феофану Прокоповичу.

— Усмири его гордыню Господи, Гедеона этого, — сказал Феофан, вздевая руки к небу.

— Давай поснедаем! Чай мне привезли лучший! Китайский император передал, — сказал я.

Китайские власти отреагировали на наше появление в регионе. Ведь Средняя Азия — это вассалы России. А там джунгары, называемые в Китае айратами, никак не уймутся. И китайцы-маньчжуры проигрывают джунгарам. Вот так вот… Разбираться еще с положением дел и разбираться.

Мы с ним ещё попили чаю из самовара. Эти пузатые красавцы становятся всё более популярными и уже начинают своё триумфальное шествие по всей стране. О многом поговорили, в том числе и о старообрядцах, среди которых, как оказалось, начинается своего рода внутренняя война — нашлись там свои непримиримые.

Дважды в кабинет заглядывал Макаров, тем самым показывая, что меня ждут и другие встречи. Как бы там ни было, раньше считалось, что патриарх — это второй человек в государстве. И пусть сейчас, после долгого местоблюстительства патриаршего престола, роль и значимость первосвященника Русской православной церкви всё же сильно упали, все равно два государя разговаривают. Кто может этому противиться? Тем более, что и канцлер мой сейчас должен быть в Австрии и подталкивать австрияков активнее действовать в войне с турками.

В какой-то момент Алексей Васильевич Макаров подошёл ко мне и чуть слышно шепнул на ухо:

— Ваше Императорское Величество, Голицын докладывать будет, что турок добить не вышло. Ушли они за Днестр. Выставили заслон, пожертвовали им, но ушли. Как бы не целая треть спаслась.

А всё-таки умный, хитрый и прозорливый этот Макаров! В последнее время я общаюсь с ним даже чаще и больше, чем с канцлером или с вице-канцлером Бестужевым, и мне кажется, что мой секретарь вполне органично вписался бы в эту компанию хитрых лисов.

Вот, например, зачем он мне эту информацию шепнул до того, как я выслушал официальный доклад Михаила Михайловича Голицына? Пока Пётр Петрович Ласси не прибыл в Москву (а за ним уже послали, и всё командование объединенной группировкой войск временно отдали Матюшкину), докладывать мне должен именно Голицын.

Здесь же, в первопрестольной, мы будем почётно провожать Михаила Михайловича на отдых. Причём он станет первым государственным пенсионером в империи — человеком, который окажется на почётном пенсионе с выплатой постоянного денежного довольствия.

А сказано это было Макаровым для того, чтобы я уже понимал, как вести себя с Голицыным: как интриговать, как показывать себя всеведущим и всё понимающим государем, готовым заранее к любым известиям и решениям.

* * *

— Батюшка государь, — винился Михаил Михайлович, как будто бы от него одного в данном вопросе хоть что-то зависело. — Не гневайся, но получается так, что упустили мы остатки турок. Думали уж на Днестре их прижмём, а куда там… Не поспел зять твой, Борис Августович, на него надежа была.

Заложив руки за спину в своей излюбленной манере, я ходил взад-вперёд. Делал это резко, резво, раз за разом совершая проходку по диагонали просторного кабинета. В какой-то момент даже почувствовал покалывание внизу живота, где тянул шрам от вырезанного аппендицита. Но тут же понял, что это, скорее, фантомные боли и мои собственные страхи за то, что местные эскулапы что-то некачественно сделали, когда меня зашивали.

На самом деле моя бурная реакция была напускной. По всем раскладам, которые я имел в голове, нынешняя турецкая армия ещё сильно отличалась от той, которую потом, спустя десятилетия, меньшими силами будут гонять в хвост и в гриву Румянцев, а затем Потёмкин с Суворовым.

Был ещё в этой турецкой армии тот воинственный дух Османов, что в былые времена позволил им захватить немалую часть света. И то, что мы всё же победили, пусть окончательно и не разгромив вражескую группировку, — это уже большой плюс.

А еще нужно же союзникам хоть с кем-то повоевать. А то разобьем всех турок, а они того и гляди, проиграют австрийцам.

— Значит так, Михаил Михайлович, из моего кабинета выйдешь радостным. Будешь считать, что всё сделано хорошо и турки разгромлены. Так оно по сути и есть. И проследи, чтобы в газеты кто-нибудь написал статью об этом событии под твоим именем. Радоваться должны все. Приеду в Петербург, и по всей империи будет объявлено празднование Великой победы. Стране нужны победы. А вот нам, всем военным, нужно учесть ошибки, не зазнаваться и не гордиться тем, что могло быть сделано куда как лучше. Все обдумать, что показало себя хорошо, что плохо… Все.

Он кивал и делал вид, что записывает в свой рабочий кроссбух. Но, нет, только делал вид. Уверен, что Голицын часы, если не минуты, считает, когда это уже Ласси прибудет. Тяжело служить ему. Может потому, что в принципе теперь служить нужно, а не на ассамблеях прохлаждаться.

Визирь погиб… Вот-вот, как я и ожидал, должны были вступить в войну австрийцы. Ещё до того момента, как окончательно решился вопрос под Перекопом, удалось через своих агентов передать туркам сведения и обещание — пускай и в устной форме, — что Россия немного подождёт. Даст им время, чтобы они могли передислоцировать те войска, которые у них ещё остались в наличии, на границу с австрийцами.

На кону стояла масштабная политика. Русско-австрийский союз пока ещё не заработал в полную силу, учитывая, что австрийцы всячески оттягивали момент вступления в войну. Ясно, что они ожидали, что мы можем проиграть туркам. Может, не так страшно, как это случилось на Пруте, но всё же надеялись, что мы потеряем значительную часть своих сил.

Главный вопрос в нашем союзе, казавшемся внешне дружеским и равноправным, всё равно заключался в том, кто имеет прав чуть больше и кто тут старший брат. Австрийцы были уверены, что это они. Это означало, что Вена намеревалась всячески командовать мной и затыкать русскими солдатами те европейские дыры, которые обязательно в скором времени должны были образоваться. А я не хотел пропускать свои полки, словно мясо, через чужую мясорубку.

— Алексей Васильевич, кто-то меня ещё ожидает? — спросил я, оставляя Голицына наедине с его собственными мыслями.

— Господин Скорняков, господин Бестужев прибыли. Сие из тех, кого вы, государь, в первую очередь принимаете, но есть обстоятельства, я бы сказал, что конфузия… — Макаров хитро улыбнулся. — Государь, коли бить меня нынче станешь, то прошу — не по зубам. Вместо того зуба, что ты мне выбил месяц назад, я золотой вставил… Может, ещё и не прижился.

Я крайне заинтересовался: с чего это я должен бить Макарова, учитывая то, что настроение моё было вполне даже позитивным? Я и без того на него редко злюсь. Вот даже и не помню, когда это я зуб ему выбил. Но ведь не врет, и передним золотым зубом сверкает.

Стоматология у нас тоже с места сдвинулась? Или вставлять зубы уже умеют в этом времени? Нужно после озаботится вопросом. А пока нельзя терять настрой.

— А ну говори, плут, что ещё случилось? — сказал я и взял Макарова одной рукой за ворот его камзола.

— Так наследник прибыл… Сыночек твой с дочкой Натальей. Елизавета Петровна задерживается, она должна к вечеру прибыть…

— Ты, сучье отродье, почему о том молчал⁈ — хотел я сказать гневно, но актёрских способностей на это не хватило.

Радостное ощущение целиком меня поглотило. Эмоции били через край. И так неожиданно, что я не смог хоть что-то этому противопоставить. Да и, признаться, не хотел.

И откуда только у меня берётся это щенячье чувство и такая любовь к своей семье? Неужели, если бы у меня была семья и в прошлой жизни, то я бы так же её любил? И она так же являлась бы моей ахиллесовой пятой, ударить по которой — если мои враги на это решатся — всё равно что ударить меня прямо в сердце

— Его Императорское Высочество просил о том, — понурив голову, ответил Макаров, прекрасно понимая, что, несмотря на всю мою радость, взбучку он всё равно получит.

— Лизка учудила и уговорила тебя?

— Нет, наследник престола российского… Ну и Елизавета Петровна также, она настояла на том…

В голове мелькнула тревожная мысль, что Елизавета в моё отсутствие начинает слишком сильно влиять на Петрушу. Как бы не повторились вновь те не совсем родственные чувства, которые испытывал Пётр II в прошлой реальности к своей тётке Елизавете. Надеюсь, что замужество и ребёнок Лизки всё-таки охладят пыл молодого человека. А вообще, нужно искать ему невесту — тогда он будет больше обращать внимание на какую-нибудь юную прелестницу. Где бы только её такую взять?

— Макаров, а если случится так, что наследник мой решит престол у меня забрать, да уговорит тебя мне о том не рассказывать? Что тогда делать будешь? Против меня, шельма, пойдешь?

А вот этот вопрос застал моего секретаря врасплох. По всему было видно, что он от доброты душевной и от хорошего ко мне отношения решил устроить подобный сюрприз своему государю. Знает, шельма, насколько трепетно я отношусь к своей семье. А выходит, что я могу его и в заговоре обвинить.

Я даже вздрогнул, когда Макаров грохнулся на колени — и явно же это было для него весьма болезненно.

— Отлучаю тебя пока. Я должен знать обо всём и всегда! Пришлёшь ко мне одного из своих учеников. Пускай постажируется, попробует побыть моим секретарём, — сказал я, небрежно отпихивая Алексея Васильевича ногой.

В прошлой жизни такой фамильярности и такого явного унижения человеческого достоинства я бы себе ни за что не позволил. Но в этой жизни, если бы я не поступал подобным образом, меня бы просто никто не понял.

А сам, резко распахнув створки тяжёлой дубовой двери, выскочил в приёмную. Не обращая внимания на столпотворение людей, ожидавших возле моего кабинета своей очереди и теперь резко подхватившихся, чтобы отвешивать мне низкие поклоны, я стремительно направился к Красному крыльцу Кремля. Во двор уже въезжали кареты с посеребренным гербом Российской империи. Петруша в такой ездит.

Сердце сладко защемило, когда я увидел своего наследника. Он настороженно оглядывался, всматриваясь по сторонам — явно знал, паршивец этакий, что учинил хулиганство, прибыв в Москву вопреки моей воле…

И где теперь набраться холодного разума, чтобы вдруг не простить ему все оплошности? Как я понимаю теперь тех родителей, которые порой вынуждены строго реагировать на шалости детей, наказывать, чтобы в будущем подобного было меньше. Чтобы ребёнок четко понимал, что хорошо, а что плохо, что можно, а чего нельзя. А ведь на самом деле хочется не в угол ставить и не отчитывать, а просто крепко обнять и расцеловать своего ребёнка… Или внука…

От автора:

Инженер в теле кузнеца. Только я могу заставить механизмы Древних работать.

Что значит эти технологии прокляты? Меня казнят? За что⁈

https://author.today/reader/595280