Мюзикл «Парнишка» сам по себе не был выдающимся произведением театрального искусства, но песня из него неожиданно навязла на зубах не только у Киры – во-первых, мелодия ее была незатейливой и смутно знакомой, во-вторых, русские потрудились сделать ее стихотворный перевод на английский, а в-третьих (и в-главных), привезли с собой диски для музыкальных автоматов. Так что репертуар паба на Белл-лейн пополнился еще одной революционной песней – молодые коммунисты нестройно, но проникновенно подпевали русскому хору на английском языке:
Орленок, орленок, ты видишь, за нами
Солдаты под шквалом огня.
Лети же в деревню, скажи моей маме –
С утра расстреляют меня.
На этом месте Кире на глаза наворачивались чистые слезы, и оптимистичное продолжение она тянула особенно звонко и трогательно:
Орленок, смотри, поднимается солнце
И флаги дрожат на ветру.
Спешат на подмогу друзья-комсомольцы,
И я ни за что не умру.
Она уже не хотела красить волосы пергидролем, а собралась постричься под мальчика…
Молодым коммунистам мужского пола больше нравился грохочущий финал об идущих эшелонах. За два часа, которые Тони просидел вместе с докерами в пабе на Белл-лейн, «Орленка» включали не менее пяти раз.
После того вечера, который Кира провела у Тони в квартире, что-то переломилось в их отношениях – он думал о ней с болезненной тоской, он желал ее как никогда раньше: до исступления, до дрожи. И одновременно, как никогда раньше, понимал, что не посмеет воспользоваться советом Эрни, что жениться на ней – единственный способ утолить навязчивое желание. Но правильней было бы немедленно порвать с нею всякие отношения, забыть ее, отключиться, не думать о ней больше никогда. Ему уже не хотелось над ней смеяться и смотреть на нее свысока.
Кира – это блажь… Если операция «Резон» пройдет по плану, с ней все равно придется расстаться.
– Кто те морду-то так расквасил? – спросила Кира нежно, когда Тони заявился в паб.
– Джон Паяльная Лампа, – ответил он правдиво, но она почему-то не поверила.
– Чё ты врешь-то? Ну и не гвари, раз не хошь.
И потом все вздыхала сочувственно: «Не, ну фингалище у тя…»
Пальцы с сорванными ногтями почему-то болели гораздо сильней, но Кире он этого говорить не стал.
– Сёдни, прикинь, русского артиста, который в «Цирке» играл самого хорошего, в тюрягу забрали, – сообщила Кира между делом. – Мы завтра все протестовать будем. Пойдешь с нами?
– Нет.
– Почему это? Те жалко? – надулась Кира.
– Потому что от ваших протестов никакого толку. Проблемами русского артиста займется Москва, у нее больше шансов. За что забрали-то?
– Гварят, шпиён.
– Да у них вся труппа шпионы, – хмыкнул Тони. – Бери любого…
– Эй, Тони, ты не прав! – вклинился в разговор политически подкованный Студент. – У нас нет дипломатических отношений с Советской Россией, и Секьюрити Сервис плевать хотел на мнение Москвы. Чем громче будет дело, тем больше у русского шансов выйти на свободу. Мы уже начали собирать деньги на адвокатов. Поучаствуй хотя бы парой монет!
– Ему не потребуются адвокаты, – фыркнул Тони. – Потому что никакого процесса не будет. Или его завтра же вышлют из страны, или через месяц он внезапно умрет от сердечного приступа. Второе вероятней.
Дело русского актера касалось полковника Рейса лишь косвенно, только потому, что совпало по времени с операцией «Резон». Да, получи русские достоверную информацию об операции, и на ней можно ставить крест. Москва поднимет такую шумиху, что ни о каком Звереныше кайзер не посмеет и мечтать. Не говоря о санкциях против Лондона со стороны участников Версаля.
Конечно, арестовали русского на законных основаниях, но основания эти получили вовсе не законным путем, к тому же новость подхватила левая пресса, а потому Москва засыпа́ла МИ5 протестами.
Установить слежку за каждым актером было невозможно, но в отдельных случаях их все же досматривали под каким-нибудь невинным предлогом. В этом случае никакого невинного предлога не нашлось, но в подошве ботинка актера обнаружили набор перфокарт, полученных из Комнаты 40…
Вычислить русского «крота» среди шифровальщиков военного министерства не удавалось уже несколько месяцев, к тому же директор Бейнс подозревал, что в Комнате 40 окопался не один «крот», а двое или даже трое. И наверняка кто-нибудь из них выведет контрразведку на агента с позывным «Кузнечик». Потому МИ5 счел меньшим злом наплевать на протесты Москвы. Полковник же получил доступ к этому делу, поскольку в Комнате 40 только что разрабатывали шифр для инструкции, переданной Аллену. Конечно, даже получив эту инструкцию на руки, Москва не смогла бы доказать существование операции «Резон», но нарушение Англией Версальского договора светилось в инструкции довольно отчетливо. Однако полковник опасался другого: интереса русских к личности Аллена.
Перфокарты, разумеется, были закодированы, и понять, что за информацию попытались передать в Москву, пока было невозможно. Русский упрямо молчал, не пытался соврать или выкрутиться – профессионалом он не был и наверняка опасался неосторожным словом выдать товарищей.
Полковник видел мюзикл с его участием (считая своим долгом понимать противника, изучать психологию чуждой ему идеологии) – его тогда поразил финал пьесы, вполне ожидаемый и незамысловатый, в духе большинства постановок русской труппы. И если бы полковнику просто пересказали содержание мюзикла, пусть и в подробностях, он бы никогда не понял силы этого финала, не заметил волны высоких чувств, катившейся со сцены в зрительный зал.
Не страх – острое чувство опасности ощутил полковник, когда вся труппа во главе с арестованным ныне главным героем пьесы, изображая маевку, слаженным хором запела «Песню о Родине»: как разворачивались плечи русских, с каким торжеством они смотрели в зрительный зал, как счастливо улыбались друг другу! Успех советской пропаганды в том, что ее носители сами безусловно верят в то, что пропагандируют, но напугало полковника не это – его напугала мощь накатившей со сцены волны. Спокойная уверенность в собственной силе – впервые полковник усомнился в том, что эти чувства стоит расценивать как фанатизм. Впрочем, грань между фанатизмом и убежденностью слишком тонка…
Отсутствие дипломатических отношений с Россией развязывало руки Секьюрити Сервис, актера могли бы выслать или осудить по закону, но операция «Резон» не оставила ему ни единого шанса: после недозволенных методов допроса ни о каком судебном процессе, даже закрытом, речи не шло. И ведь как назло актер оказался слишком известной личностью, вокруг его ареста поднялась шумиха – и «шумели» не только коммунисты, но и люди, далекие от политики.
Полковник не мог с уверенностью сказать, принял ли директор Бейнс ответственность за допросы актера на себя или получил «добро» от правительства, но в любом случае пока принятое решение себя не оправдывало – в отличие от волевых целеустремленных немцев, русские более напоминали моро-медведей с их тупым непоследовательным упрямством, неоправданным и ничем непрошибаемым. Профи иногда поддавались перевербовке – в силу того, что понимали сложившийся расклад и не обольщались насчет своего будущего, – актер же верил в правосудие и чудеса дипломатии.
Впрочем, позапрошлой зимой арестованный русский шпион, несомненно профессионал с Лубянки, тоже молчал как устрица, не сдал контрразведке ни свою агентуру, ни своих руководителей. Процесс над ним не занял и двух недель, его вина была бесспорной – микропленки с секретными документами, – и срок ему присудили изрядный. А допрашивали его долго, уже после процесса: сделать жизнь человека в тюрьме невыносимой гораздо проще и безопасней, чем применять недозволенные методы допроса. Но за полгода русский так и не сломался, а потом был убит в драке между заключенными – полковник не знал точно, случилось это по указке сверху или произошло случайно. У МИ5 были причины его убрать – документы, которые он переснял на микропленки, касались колониальной политики и могли поссорить Англию с Соединенными Американскими Штатами.
Вряд ли русский актер владел той информацией, которую передавал, – он, вероятней всего, был всего лишь курьером. Но МИ5 должен был удостовериться в том, что русские ничего не знают об операции «Резон».
Тогда полковнику и пришло в голову познакомиться с Алленом поближе. Гениальный криптоаналитик? Вот и пускай попробует определить, что́ зашифровано на перфокартах, найденных в русском башмаке. Пока неизвестно, что́ закодировано на перфокартах, актеру нельзя предъявить обвинения в шпионаже – нужны доказательства попытки передачи информации, составляющей государственную тайну. И если Аллен это докажет, подозрения полковника можно будет считать несущественными. Хотя и отметать их полностью не стоит. А если нет…
Добрый мужчина пах неедой, но еще пах разным. Не так, как злые. Мокро глазам, потому что пахнет разным, как добрый мужчина. Не сильно, только если нюхать внимательно. Надо тихо, особенно там, где видно. И нюхать внимательно. Надо быстро. Надо хоть кого-нибудь доброго, надо еды и чтобы трогали. Добрый мужчина трогал, он был добрый. Пока не видно, надо быстро!
Разбудить Кейт в два часа ночи было сущим свинством (а именно в это время Тони проводил Киру до дома), но ждать до утра Тони не стал – работа есть работа.
Она открыла неожиданно быстро – видимо, не спала.
– Господи, что у тебя с лицом? – спросила она вместо приветствия.
– Я подрался с Джоном Паяльной Лампой, – честно ответил Тони и, войдя в квартиру, взял Кейт за руку, отстукивая языком Морзе то, что никак нельзя было доверить фонографам, наверняка установленным в ее квартире.
– Шутишь?
– Нет. А ты не веришь, что я такой отчаянный парень?
– Один отчаянный парень уже встретился с Джоном Паяльной Лампой на Уайтчепел-роуд… – сказала она серьезно.
– В моем случае было слишком много свидетелей.
Тони вкратце рассказал, что произошло на Ферме. На сообщение языком Морзе Кейт ответила коротким «Нет», и после этого можно было вздохнуть с облегчением и ехать домой.
– Я прочла инструкцию, – сказала она и предложила прогуляться, потому что Урсула никак не могла заснуть, ей бы не помешал свежий воздух. Если воздух лондонского Ист-Энда можно было считать хоть сколько-нибудь свежим…
Тони рассказал ей о Бинго и щенках мертвых доберманов, о крысе со свернутой шеей, а когда высказал предположение о детеныше крупной обезьяны, Кейт взглянула на него с необычайным удивлением.
– Ну ты и медведь, – рассмеялась она наконец. – Нет, определенно медведь… Ты до сих пор не понял, кто такой Звереныш?
– А ты вот так сразу догадалась? – смутился Тони.
– У меня было преимущество, мне хватило рецепта питательной смеси. Это известный рецепт, его готовят на каждой молочной кухне. Звереныш – это ребенок Лейберов.
Признаться, Тони открыл рот и долго хватал им воздух. И не потому, что не мог поверить, а потому, что это было очевидно. Не розовый кролик и не лысая шавка, не крыса-альбинос и не обезьянка… Если отец Бинго мог зачать щенка, то и Алиса Лейбер могла родить ребенка вовсе не от неизвестного мужчины-донора… И тогда ее нервное расстройство вполне объяснимо: вы́носить ребенка от мертвеца! Монстра.
Человек – самый лютый зверь в Лондоне. Самый лютый зверь на Земле. Зачем использовать обезьян, если есть люди? Которые, кроме рук, имеют еще и разум – не только ум.
Но представить себе пятимесячного малыша, зубами рвущего живую плоть…
– Ты большой ребенок, Тони… – улыбнулась Кейт. – Ты слишком хорошо думаешь о людях.
– Да нет же, честное слово. – Тони вовсе не считал себя ребенком. Давно не считал. – Я очень даже плохо думаю о людях… Но младенец…
Мисс Флаффи говорила, что однажды младенец укусил Алису Лейбер за грудь… Щенки мертвых доберманов делали то же самое – и сосали из материнской груди молоко с кровью.
Тони передернуло плечи, он тряхнул головой – это больше похоже на кошмар, чем на правду. И веревка, созданная по новейшей немецкой технологии, предназначена для пятимесячного малыша? И миорелаксант с множеством побочных эффектов, вроде сведенных челюстей?
Воспоминание о крысе со свернутой шеей и то вызвало рвотный спазм, а воображение уже подсовывало кровавую картинку – дитя человеческое, выгрызающее язык и щеки другого человеческого дитя… Сколько бы косвенных доказательств ни имел Тони, сколько бы фактов ни подталкивало его к решению задачи, такого противоестественного ответа он предположить не мог.
– Ты же математик. Это же очевидно, Тони. – Кейт подтолкнула его вперед – оказывается, он все это время стоял на месте. – Впрочем, математики – самые наивные на свете люди…
– Математики – очень разные люди. Это в книжках они все тронутые. Я лично знаком не менее чем с сотней математиков, потому и знаю, что говорю, – выпалил он одним духом и добавил, помолчав: – А я вовсе не наивный.
– Хорошо-хорошо… – Кейт спрятала улыбку. – Взгляни на это с другой стороны. Со стороны миссис Литтл… Бедный малыш! В одночасье из уютной колыбели попасть на улицу… Вместо материнского молока питаться дохлыми крысами… Он совершенно один, его преследуют ветераны с паяльными лампами! Ему холодно и одиноко!
– Ты полагаешь, миссис Литтл знала, кто такой Потрошитель?
– Думаю, да. Потому она и замкнулась.
Да, в своем рассказе она почти не касалась ребенка. И решила, видимо, что Тони собирается разыскать и убить малыша. Впрочем, желание ветеранов уничтожить «отродье» (вот уж в самом деле отродье!) стало отчасти понятным, стоило только представить два передних резца, разрывающих горло жертве. Малыш родился с двумя передними зубками, это Тони говорила девушка в родильном отделении Лондонского госпиталя. Черт, фактов было слишком много, чтобы не догадаться об этом раньше. Все же доктор Фрейд в чем-то прав: если человек не хочет замечать очевидного, он не будет его замечать.
А отца Бинго суки принимали за живого кобеля… Так же как Дэвид Лейбер ничем не отличался от живого человека.
И что, если выстрелить младенцу в глаз, ему это не повредит? А пластины из кейворита вживлены ему под ребра? Или еще нет?
– Но ведь он… чудовище… Миссис Литтл не показалась мне циничной стервой, которой плевать на случайные жертвы.
– Думаю, она винит в случившемся Ветеранов, – пожала плечами Кейт. – Если бы не они, Дэвид Лейбер продолжал бы контролировать ребенка.
– Он не контролировал ребенка. Нападения Потрошителя на людей начались до того, как были убиты Лейберы. Мы с Эрни занялись этим делом, потому что сразу предположили применение технологий, запрещенных Версалем. Мы тогда не знали, что его преподнесут нам на блюдечке с голубой каемкой. Но я бы скорей заподозрил самого Лейбера, чем его сына…
Ну да, Дэвид Лейбер летал в Штаты… Наверное, тогда младенец и вышел из-под контроля, его метаболизм предполагает бо́льшую, нежели обычно, потребность в пище. Черт возьми, можно пожалеть Алису Лейбер – жить с эдаким чудовищем в одном доме, кормить его грудью… Для щенков вроде Бинго мать ничего не значила, они не зависели от нее.
Ветераны находят и убивают тех мертвых, что осмелились завести собственных детей – монстров.
Резонно было бы предположить, что беременная Розмари должна произвести на свет еще одного Звереныша… И на Ферму ее привезли, чтобы защитить от Ветеранов. Тони лично принял участие в том, чтобы Великобритания получила новый экземпляр супероружия, запрещенного Версалем. В то время как истинные британские патриоты – Ветераны, по сути сами оружие – всеми силами стараются предотвратить его появление. Наверное, они знают, что делают. Наверное, из всех участников трагедии они наиболее… гуманны.
Много ли надо мозгов, мужества, человечности, чтобы защитить беременную женщину от чудовища? Убить беременную женщину, чтобы кошмар Хиросимы никогда не повторился, гораздо трудней. Русский интеллигент Достоевский со своими слезинками ребенка может катиться ко всем чертям – можно подумать, в Хиросиме не плакали дети.
Сначала пахло разным, как добрый мужчина. Потом стала большая женщина, которая пахнет белой едой, и очень маленькая женщина тоже пахнет белой едой. Большой мужчина пахнет красной едой сильно, но он большой и надо тихо.
Очень надо белой еды. Большая женщина еще не сильно пахнет разным, как добрый мужчина. Злая женщина тоже не сильно пахла разным, но была злая. Не все добрые пахнут разным. Но у злой женщины была белая еда, и большая женщина тоже пахнет белой едой.
Надо напасть, чтобы была белая еда. Но большой мужчина большой, и надо тихо…
Звонок в дверь на этот раз разбудил Тони в восемь утра. Учитывая, что он вернулся от Кейт в пять, да еще и не сразу заснул – потому что болели пальцы, – время для визита показалось ему слишком ранним.
На пороге стоял хорошо сложенный, высокий человек с крупной седой головой. В штатском. И серый галстук с красными ромбиками подчеркивал это «в штатском» – будто сотрудники контрразведки договаривались друг с другом о красных ромбиках. Судя по выправке, взгляду и возрасту, человек имел звание не ниже полковника. И имел давно – его продвижение по службе завершилось, не иначе, с возвращением в Великобританию (загар так въелся в его лицо, что не стерся туманами Альбиона).
Тони хлопал глазами, стараясь проснуться и сказать что-нибудь вразумительное.
– Извините, что прервал ваш отдых, мистер Аллен, – нисколько не сожалея о содеянном, начал незнакомец. – Но дело не терпит отлагательств.
Взял, что называется, тепленьким… За мягонькое брюшко…
– Мистер Си сказал, что вы сейчас работаете дома, и я узнал у него ваш адрес. Он должен был телеграфировать вам о моем поручении.
Вернувшись домой в пять утра, Тони не взглянул на пришедшие в его отсутствие телеграммы. Может, и телеграфировал…
– Проходите, – буркнул Тони и, подумав, фамильярно спросил: – Можно, я халат надену?
– Да, конечно… – пробормотал визитер.
Входя в комнату, полковник споткнулся об упавший со шляпной полки моноциклетный шлем (похожий на танковый, который так понравился Кире) – Тони ревниво поднял шлем с пола, отряхнул о колено и закинул обратно на полку.
В ванной он плеснул в лицо холодной водой – тут же зажгло ободранные губы и рассеченную скулу. Впрочем, это помогло проснуться. Халата в ванной не обнаружилось – он валялся на кухне под столом.
– Я не предполагал, что вы поздно ложитесь, – сказал незнакомец, когда Тони вошел в комнату.
– Присаживайтесь. – Тони кивнул на кресло. – Ночь – лучшее время для работы. Никто не мешает.
– Люди недаром считают лентяями тех, кто поздно ложится и поздно встает, – глубокомысленно заметил визитер. – Разрешите представиться: полковник британской внешней разведки Джонатан Рейс. Сейчас я работаю на МИ5 – стал староват для нелегальной работы за рубежом…
Коллега… Надо было прочитать телеграммы и прибрать в квартире.
– Хотите кофе? – спросил Тони, еще разок тряхнув головой, чтобы разогнать сон.
– Нет, благодарю. А что у вас с лицом?
– Я подрался, – лаконично ответил Тони.
– Такое ощущение, что вы подрались с мертвым ветераном… – то ли пошутил, то ли намекнул полковник. – Но к делу. Вот, взгляните. Это оригиналы.
Он протянул Тони пачку перфокарт.
– Я должен что-то ответить? – удивился Тони, перехватив вопрос в глазах полковника.
– Что вы скажете об этих перфокартах навскидку?
– Они сделаны в Комнате 40, их аналитическая машина оставляет дефект в правом верхнем углу карты.
– Неплохо, – кивнул полковник. – Еще что-нибудь?
– В этой пачке около десяти тысяч бит информации. Если это некодированный текст – чуть больше тысячи знаков. Если кодированный – зависит от кодировки, но не более полутысячи значимых слов. Если программно сжатый – не более тысячи значимых слов.
– Неплохо… – Полковник подался вперед. – А расшифровать это вы можете?
– Ну, если скормлю перфокарты своему автоматону. Я, конечно, могу обойтись и без него, но это займет на восемь-десять порядков больше времени.
– А… ско́рмите… Это разрушит перфокарты?
– Боже, конечно нет. Полковник, нельзя же настолько ничего не понимать в аналитических машинах Беббиджа… – Это Тони ввернул исключительно за лентяев, которые поздно встают.
Автоматон удовлетворенно пыхнул паром, когда Тони его «разбудил», – сонливости железо не чувствует, даже радуется, когда его будят. И покушал перфокарт автоматон тоже с удовольствием, мурлыча и чавкая.
Это кодировал Чудо-малыш. Без сомнений. Его любимая шутка со времен учебы в Королевском колледже: расшифровывается без черновика, если знаешь дату рождения младенца Иисуса с точностью до минуты. Нет, Чудо-малыш еще пригодится, сдавать его полковнику никак нельзя…
Впрочем, сначала из расшифровки получилась абракадабра.
– Вы можете предположить, на каком языке написан текст? – спросил Тони полковника.
– Возможно, на русском, – с некоторым вызовом ответил полковник. – Но я не исключаю и других вариантов.
Ба, да эти перфокарты наверняка нашли у арестованного русского артиста… Не исключено, что неприличные предложения Чудо-малыш делал не только Тони и не только Тони этим воспользовался.
– Я плохо знаю русский. Мне придется послать запрос на аналитическую машину МИ6, это не страшно?
– Насколько плохо? – навострил уши полковник.
– Что «насколько»?
– Насколько плохо вы знаете русский?
– Читаю со словарем. Этого недостаточно, чтобы делать криптоанализ текста. Мне нужно послать запрос моей Бебби.
– Открытым текстом?
– Нет, я, конечно, сделаю программное кодирование, но если телеграфное сообщение перехватят, принципиально его могут прочитать.
– Что вы имеете в виду под словом «принципиально»?
– Что если вдруг сейчас несколько десятков шпионских автоматонов подключены к аналитической машине английской разведки и ловят каждую точку и тире, которые туда посылают, что само по себе маловероятно, то в этом случае, выбрав из сотен тысяч запросов именно этот, кодер высокого класса может приложить к нему один из тысячи программных ключей и тогда узнает содержание сообщения, если догадается, на каком языке оно отправлено. Я бы рискнул.
– Хорошо. Отправляйте.
«Привет, Бебби», – отстучал Тони ключом и тут же получил ответ: «Доброе утро зпт Тони. Давно не виделись тчк».
Бебби порылась в дебрях своих железных мозгов и через несколько минут прислала закодированный ответ.
– Что? Уже? – Полковник едва не подскочил с кресла. – В таком случае, вы в самом деле гениальный криптоаналитик…
– Полковник, я гениальный криптоаналитик. Но текст с этих перфокарт расшифрует любой студент Королевского колледжа. Гением для этого быть не нужно.
Сперва Тони пробежал глазами кодированное сообщение Бебби, но быстро успокоился и начал читать по слогам перевод, сделанный малышкой:
– «Поднимайся, целый мир страдающих от голода и рабства, с клеймом проклятья… Наш возмущенный ум кипит от гнева и готовится вступить в смертельную схватку. Мы разрушим мир, который применяет насилие, полностью, а после этого мы построим наш новый мир, где никто превратится во всё…» Полковник, я где-то слышал похожий текст…
– Вы разыгрываете меня, Аллен? – В глазах полковника появился азарт гончей, учуявшей зайца.
– С чего вы взяли? Я приложу ключ к этому тексту. Если не доверяете мне и ребятам из Комнаты 40, съездите в Кембридж – с помощью ключа вам это прочтет любой первокурсник, владеющий русским языком. Или любая более-менее мощная аналитическая машина Беббиджа.
– Вы уверены, что в сам текст не заложен шифр? – переспросил полковник. – Ведь вы не видели оригинала на русском языке.
Тони послал малышке еще один запрос и получил положительный ответ.
– Полковник, в этом сообщении нет больше ничего – текст взят из базы данных национальной Британской библиотеки, потому что повторяет его слово в слово, без отклонений и орфографических ошибок. Тот, кто его кодировал, не потрудился его даже переписать, вогнал в автоматон путем тупого копирования. Базы данных Британской библиотеки находятся в открытом доступе…
Если это перфокарты, в самом деле найденные у русского артиста, МИ5 не сможет предъявить ему обвинения в шпионаже. Потому что информация не составляет государственной тайны. Похоже, Секьюрити Сервис просто облапошили. Вряд ли разыграли – скорей всего, отвлекли внимание. Но, без сомнений, имели помощника из Комнаты 40. И, чтобы узнать, кто в Комнате 40 так весело пошутил, МИ5 будет трясти русского артиста при помощи незаконных методов ведения допроса, а потом он умрет от сердечного приступа или в результате несчастного случая. С русскими контрразведка не церемонится – сейчас Лондон хочет дружить с кайзером, а не с Москвой, – так же как на Лубянке не церемонятся с агентами английской разведки.
Потерять Чудо-малыша было бы жаль… Артисты представлялись Тони людьми с хрупкой нервной организацией и холерическим темпераментом, не способными устоять против допроса с пристрастием. Впрочем, артисты, как и математики, наверняка бывают разные…
– Ну что ж… – пробормотал полковник задумчиво. – Вот теперь я бы выпил кофе…
Это был форменный допрос, а не светская беседа. Полковник вел себя как школьный учитель с нерадивым учеником. Расспрашивал о детстве – Тони рассказал ему несколько правдивых историй из жизни в Калькутте, делая вид, что с интересом участвует в непринужденной беседе. Потом полковник плавно перешел на разговоры о женщинах, вспоминал молодость и своих возлюбленных.
– Скажите, вам когда-нибудь случалось влюбляться романтически? – как бы между делом вкрадчиво спросил он – делая вид, что это риторический вопрос перед новым рассказом о собственной романтической влюбленности.
– Да, в ранней юности я был влюблен в учительницу из школы для девочек. Она была лет на десять старше меня и жила по соседству.
– У меня все случилось с точностью до наоборот, – азартно продолжал полковник. – Мне было лет тридцать, я тогда служил в Южной Африке и влюбился в дочь генерала бурских повстанцев, представьте себе… Она была совсем юной и выросла на свободе… Любила лошадей и ездила верхом, как мальчишка, – тогда брюки на женщине выглядели нонсенсом, чем-то чрезвычайно неприличным. Совершенно отчаянная была девчонка, и ярая сторонница Оранжевой республики. Я же, как вы понимаете, работал под прикрытием и втирался в доверие к ее отцу. А тут совершенно потерял голову…
Ну-ну…
– Я тогда был высоким красавцем, авантюристом и сорвиголовой, и она влюбилась в меня самозабвенно… – Полковник горестно вздохнул.
– И чем же закончилась ваша романтическая любовь?
– Когда она узнала, что я из английской разведки, она отвернулась от меня. Ее политические взгляды взяли верх над романтическими чувствами, представьте себе. Я до сих пор вспоминаю о ней с грустью…
Это угроза? Ненавязчивое предупреждение? Или просто намек на то, что полковник пришел сюда не только за расшифровкой перфокарт?
Он рассказал немного о бурских восстаниях, свидетелем которых был, и плавно перешел к политике умиротворения, с которой согласны не все политические силы Великобритании. И как бы невзначай спросил:
– Вы не были на Кейбл-стрит четвертого октября?
– Был. Сражался бок о бок с агентом Маклином и другими ветеранами, – помог ему Тони.
– Да… С Ветеранами… Главный противник политики умиротворения – Первый лорд Адмиралтейства… – покивал полковник сокрушенно. – Его люди сейчас самостоятельно вычисляют агентов немецкой разведки и убивают их без суда и следствия.
– И зачем они это делают? – поинтересовался Тони, снова помогая полковнику выйти на нужную тему непринужденно. – Уинстон не похож на фанатика, он сильный политик.
– Да, однако не в мирное время: он слишком прямолинеен для переговоров и дипломатических игр. Но, разумеется, он не фанатик и имеет вполне определенную цель – подорвать доверие кайзера к Великобритании, дать понять, что с кайзером ведут двойную политическую игру. Кайзер Адольф – параноик, совершенно неуравновешенный тип, его настроением нетрудно управлять.
– Кайзер Адольф, возможно, и производит впечатление параноика, но он имеет непревзойденное чутье в политических играх, иначе его успехи в области внешней политики не были бы столь поразительны. Ему выгоден союз с Великобританией. Более того, в союзе с Великобританией рейх будет непобедим. Ради этого он простит какому-то Первому лорду Адмиралтейства маленькие провокации.
– И тем не менее Уинстон упрямо гнет свою линию. И пока еще ни разу не удалось напрямую обвинить его людей – они действуют нагло, но расчетливо. Готов побиться об заклад: в ближайшие дни в газетах появится сообщение о том, что жертвой нового Потрошителя стала молодая кормящая мать – и никто не узнает, что она была немецкой телеграфисткой, на которую люди Уинстона вывели Потрошителя путем нехитрых манипуляций.
Наверное, полковник пришел именно для этого – сообщить, что Кейт угрожает опасность. Тони расстался с ней всего пять часов назад, проводив до квартиры. Наверняка она сразу легла спать. И есть надежда, что Звереныш не посмеет напасть на нее средь бела дня – дождется следующей ночи. Но… Звереныш не просто чудовище, он ускользал от Ветеранов множество раз, он умел прятаться, двигаться бесшумно (и даже не дыша), он довольно мал, чтобы пролезть в любую щель, и довольно ловок и силен – кто знает, может, он способен подняться по стене в окно… Черт, полковник не мог начать именно с этого! Надо ему было трепать языком о бабах и о политике!
– И, конечно, ветераны приложат все усилия, чтобы вместе с немецкой телеграфисткой погибли и другие агенты кайзера, найдут способ сообщить ее соратникам о грозящей ей опасности… – продолжал полковник. – Но им не придет в голову, что прочтение телеграмм, пришедших за день, можно отложить на позднее утро следующего дня…
Последние слова полковник произнес столь едко, что Тони решил, будто срывает операцию не Ветеранов, а контрразведки. Впрочем, так оно и было, – наверное, предполагалось, что он должен изловить Звереныша именно в момент нападения того на Кейт… Интересно, сколько агентов МИ5 подняты по тревоге и дежурят у дверей в ее квартиру? Или они рассчитывают, что истинный ариец, вооруженный инструкцией, миорелаксантом и крепкой веревкой из синтетического волокна, с нордическим мужеством повяжет Звереныша без их помощи?
Так и подмывало спросить полковника: не постелют ли агенту кайзера под ноги ковровую дорожку, когда он отправится вязать Звереныша? Раз уж тонкие намеки, Очень-Сложные-Шифры и Ужас-Какие-Секретные-Документы сменились прямыми указаниями прямо на дому… Почетный эскорт, громкие выкрики группы поддержки: «Ганс идет ловить Потрошителя!» и «Давай, колбасник, ты сможешь!»
Впрочем, все агенты МИ5 разом не справятся с одним ветераном, особенно вооруженным паяльной лампой. Или они возьмут с собой парочку доберман-пинчеров, выведенных на Ферме? Наверное, и пинчеры против паяльной лампы не устоят – специальный состав топлива сжигает и живое, и мертвое.