Вот всё и встало на свои места, круг замкнулся: круг добродетельный, хотелось бы уточнить, в противовес порочному кругу человеческому. У оппортунистов всех мастей появился общий клич.

И поскольку наше время разыгрывает карту светскости (где единственная цель – обеспечить максимальный комфорт христианской идеологии), буйным цветом распускается мессианство. Гигиенисты духа и тела обрушиваются на Азию, Африку и Океанию волной официальных делегаций: бородёнки, лорнеты, панамы, фланелевые жилеты, компрессионные чулки, грыжевые бандажи, провисшие корсеты, манишки, накладные воротнички, целлулоидные манжеты и прочие аксессуары гуманитарного котильона. Те племена, которых их предшественники в рясах вырвали некогда из блаженной невинности, эти изучают исключительно ради того, чтобы с удовлетворением констатировать: бедняги не успели нажить достойных метрополии комплексов. Евангелисты, может, и работали за десятерых, но за век-два – да даже три – им не дойти до той несравненной тревоги, которой два последних тысячелетия столь изящно выжгли плоть католического мира.

Маркс определяет человеческую сущность как «совокупность всех общественных отношений»⁹⁶, и Фрейд доказал, что упомянутую сущность ни в коем случае не следует путать с её осознанием – с представлением, которое может создать о ней отлакированная разумом видимость.

Однако от имени психоанализа (на самом деле против его духа и буквы) нас пытаются убедить в том, что конфликты обусловлены исключительно бессознательным, варьирующимся от расы к расе и от индивида к индивиду – чертой-в-себе, ярче всего обособляющей конкретные расы или группы лиц. Соответственно, можно не учитывать окружающий мир и обстоятельства, благодаря которым тот или иной конфликт повлиял на то или иное подсознание. Ограничимся жизнью созерцательной, пассивностью, случайностями и отказом от правосудия.

Но, собственно, именно так сегодня всё и обстоит – и будет обстоять, покуда господа интеллектуалы из страха перед риском, из невежества или врождённой тупости останутся теми канарейками, что требуют себе клеток, а оказавшись за их прутьями, принимаются грустить по воле, будто орлы.

Они так любуются собой, что дело рано или поздно кончится косоглазием, и вызов бросают лишь своему отражению в зеркале в духе блистательной традиции самовосхваления – под стать тем духовникам-мужчинам, что в зените своего средневекового процветания собрались на консилиум, дабы установить, есть ли у женщин душа⁹⁷.

Примером такого же высокого стиля приведём слова одного из сынов святой матери Церкви, доминиканца (их, упиваясь гордостью за семью и конфессию, передала мне его сестра, также монахиня, лечившая меня как-то от детской болезни): идолопоклонников-древолазов, которых слезть с кокосовых пальм не заставляло даже зрелище сиятельной персоны преподобного, он, задрав голову, крестил плевком с земли изо всех сил, героически презрев опасность падения оного ему на тонзуру, приговаривая: «Крещу на случай, если у тебя вдруг обнаружится душа».

Хотя церковные круги в 1905 году сомневались в наличии у негра души, а авторы специализированного психиатрического журнала, двадцать с лишним лет спустя – в том, что его подсознание способно на столь же утончённые конфликты, как и у завсегдатаев психоаналитических заведений метрополии (заметим, француз скуп на слова, но щедр на намёки), – в случае работ на благо родины или, чем чёрт не шутит, войны того немедля признавали братом: меньшим, конечно, а потому нуждающимся в твёрдой руке. Но, твердят нам, его права как субъекта полностью признаны. Так что пора бы ему воздать кесарю кесарево – да побыстрей, так тебя растак. И конечно, претворение в жизнь такой взаимности подразумевает и предварительную аксиому, а именно:

Негру негрово = кукиш с маслом и от жилетки рукава, тогда как

Кесарь (читай: империалистическо-капиталистическое общество) наделён всеми правами, среди которых, натурально, право жизни и смерти. Светское де-факто государство, укрепляемое предательством всех и каждого жителя колоний, готово пособничать идеологии колонизаторов, а то и напрямую ей подчиняться.