Город Рим стоит на семи холмах.

В катакомбах под ними сидит монах.

Он говном от макушки до пят пропах.

Его имя Джорджио, он – аскет,

Он пердит и срёт уже сорок лет.

«Еретик!» – говорит о нём целый свет.

Римский папа аскета не признаёт,

Говорит, что Джорджио – идиот,

Но монах-то считает наоборот.

Кардиналы врут, что он копрофил,

Ему вход в музеи префект запретил,

Пресса брешет, что воздух он отравил

В Риме. Но аскету на это насрать!

Он монах, но философ, аскет, но блядь.

Это сложно, но всё же можно понять.

Он учит, что сущее есть говно,

Но что пуще всего в головах оно

И что следует выбить из бочки дно,

То есть просто срочно открыть окно,

Чтобы было не только внутри полно,

Но чтоб было узреть народу дано!

Что узреть? Что есть говно и говно!

И что застопорилось веретено…

В общем, это темно и смешно.

Власть препятствует монаху во всём.

Сперва посадили в психический дом,

Но он проповедовал психам говном.

Тогда его бросили мыться в Тибр,

Но он там вопил как распятый тигр

И вновь обосрался средь пыточных игр.

Тут они стали над ним хохотать,

Сказали, что может он вечно так срать —

Вниманье не будет никто обращать.

И Джорджио в катакомбы утёк.

Никто его больше видеть не мог.

Исчез, будто Бог или единорог.

Но время от времени на холмах

Вечного Города – где-то в кустах,

А то даже на мраморных головах

Статуй мыслителей и королей

Громоздятся плоды безумных идей

Аскета. Неужели жив Бармалей?

Засранец Джорджио, кто же ты, друг?

Мессия? Мудрец? Или, может быть, crook?

Из катакомб доносится: пук! пук! пук!