Палата была маленькой, но очень светлой. Здесь пахло так же, как обычно в больницах — лекарствами и болью. Я сидела на стуле у койки, сжимала руку мужа и смотрела, как он спит. Лицо бледное, под глазом синяк, на лбу повязка. Врач сказал — перелом ключицы, небольшое сотрясение. Ничего страшного — жить будет.

Ничего страшного.

Я мысленно повторила эти слова и мне хотелось истерично рассмеяться. Он врезался в дерево, его пришлось доставать из машины при помощи спасателей, а мне говорят — ничего страшного.

Алик пошевелился, и я замерла. Его веки дрогнули, он поморщился, потом открыл глаза. Осмотрелся кругом мутно, непонимающе. Повел взглядом по потолку, по стенам, наткнулся на меня.

— Арина?

Голос у него был таким хриплым и чужим, что я с трудом его узнала.

— Я здесь, — сказала, подаваясь вперед. — Я здесь, Алик.

Он смотрел на меня, и в его взгляде медленно проступало осознание. Потом Сивов попытался приподняться, но я мигом вскочила и нажала на его плечи, понуждая опуститься:

— Лежи. У тебя перелом. Врач сказал — постельный режим!

— А ты? — спросил он, и в этом вопросе было столько тревоги, что у меня сердце сжалось. — Ты как? А как наш ребенок?

— Все хорошо, — я вновь опустилась на стул и пояснила: — Я не была на набережной — осталась у отца. Мы пережидали шторм в офисе.

Он выдохнул, закрыл глаза, и я увидела, как напряжение отпускает его тело.

— Слава богу, — прошептал Сивов. — А я так испугался. Мама твоя сказала, что ты…

— Знаю, — перебила его. — Дурак ты, Сивов. Зачем туда поехал? В такой шторм? Ты же мог…

Я не договорила — голос сорвался, и я почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

Он открыл глаза, посмотрел на меня и в его взоре мелькнула такая серьезность, что я мгновенно забыла обо всем.

— А ты бы на моем месте не поехала? — спросил муж тихо.

Я промолчала, но это молчание было красноречивее любых фраз. Потому что знала я, как знал и Сивов — поехала бы, не задумываясь.

Мы сидели так, держась за руки, и я смотрела на него — помятого, перевязанного, с синяком под глазом, и думала, что никогда в жизни он не казался мне таким красивым.

— Я у врача твоего был, — сказал муж вдруг, и в голосе прорезалась виноватая усмешка. — Сходил на разведку. Светлане Геннадиевне сказал, что ты меня послала за анализами.

Я округлила глаза, не особо понимая, что он вообще такое говорит. Только и смогла, что выдохнуть:

— Что?

— Ну… приехал, говорю — давайте анализы Сивовой, она же беременна. А она мне их и выдала, — продолжил он, и улыбка стала шире. — Сказала, что можно становиться на учет, так что я все знаю, Арина.

Я поджала губы, осознавая услышанное. Он был в курсе, но не давил, не осаждал меня с этим вопросом — просто давал мне возможность побыть наедине с собой и все решить.

— Алик, я… — начала, но он перебил:

— Не надо! Я понимаю, почему ты так сделала. Я заслужил. Но больше так не нужно, ладно? Никаких секретов и «тестов Эллы». Мы теперь вместе… и у нас нет секретов, правда?

Я кивнула, чувствуя, как по щекам потекли слезы, которые я не могла остановить.

— Когда папа сказал, куда ты поехал… я так испугалась, Алик. Я думала, что не успею и потеряю тебя. А я ведь даже не сказала тебе… — затараторила я, но прервалась.

— Что? — спросил он тихо.

Я шмыгнула носом, вытерла лицо свободной рукой.

— Что люблю тебя. Что простила. Что этот дурацкий спор уже не имеет значения. А я…

Он притянул меня к себе, осторожно, несмотря на перелом, и я уткнулась лицом ему в плечо, боясь дышать, чтобы не сделать больно.

— Я тоже люблю тебя, — сказал он, и я чувствовала, как его губы шевелятся у моего виска. — Я, кажется, полюбил тебя еще тогда, когда ты поправляла очки в тот первый вечер. Просто не понял этого сразу. И оказалось…

— Что? — прошептала я.

— Оказалось, что без тебя ничего не нужно. Ни квартира, ни работа, ни какие деньги мира. Только ты. И наш маленький, которого мы теперь будем растить вместе.

Я подняла голову, посмотрела на него. Синяк, повязка, усталые глаза — и такие родные, что у меня дыхание перехватывало.

— А Лиана? — спросила я, вспомнив вдруг об этой стерве. — Ты знаешь, что это она подсунула запись Эллке?

— Знаю, — он поморщился. — Она приходила ко мне в офис на днях. Думала, что без тебя я соглашусь на все, что она предложит.

— И что ты? — нахмурила я брови.

— А что я? — Он усмехнулся, но усмешка вышла усталой. — Сказал, что мне никто, кроме жены, не нужен. Она ушла, злая как черт. Но я ей даже обрадовался — понял, что окончательно и бесповоротно свободен от всего этого дерьма.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри распускается что-то теплое, большое, всепоглощающее. Я простила его, не потому, что он мчался спасать меня. Не потому, что уволился и съехал. А потому, что он был — настоящим, моим. Тем, кто ошибался, признавал ошибки и способен был сказать это не только себе.

— Знаешь, — сказала я, утыкаясь ему в плечо, — а ведь я подала на развод.

Я почувствовала, что Алик напрягается, потому добавила поспешно:

— Но поняла, что не сумею с тобой развестись…

И муж тут же заверил:

— Не сумеешь. Я просто тебе не дам этого сделать.

Улыбнувшись, я прикрыла глаза и прогнала все плохие мысли прочь. Порой, для того, чтобы почувствовать счастье, нужно так мало. И даже в больнице, пропитанной запахом того, чего бы не хотелось видеть в обычной жизни, можно ощутить себя счастливой.

Просто зная, что ты любишь и любима.

Я испытывала именно это осознание. Остальное решим… Теперь уже точно.